— Значит, об этом ты говорить не хочешь?

— Почему? Можно и поговорить. Только я не знаю, зачем вам это нужно. Статейку напишете?

— Ты рассказывай, о чем хочешь и в каком угодно порядке, а потом решим, напишем или нет.

— Метать бисер перед свинь… — Он осекся, осознав, что выпалил слишком очевидную грубость, но его лицо как будто против воли все же исказилось гримасой отвращения.

— Ну, не хочешь… не хотите, так и не надо, — заторопилась Полина.

— Представь, все люди — одиночки, ведь по большому счету это так, — неожиданно сказал он, переходя на «ты». — Можно сколько угодно разговаривать друг с другом, трепаться о том о сем. Но это ничего не меняет. Люди все равно остаются одиночками. И пусть они будут друг другу отцом и сыном, мужем и женой, но все равно до самой глубины, до дна другого человека не достанешь. Я один раз представил: вот каждый из нас находится в своей клетке. Этих клеток не видно, они прозрачны, но тем не менее они есть. Захочешь потрогать соседа, и рука твоя упрется в невидимую стену — все, дальше хода нет. И я представил себе поле, целое пустое поле, заполненное этими клетками, и в каждой из них сидит по человеку, и все они кричат, но их не слышно, и поэтому они начинают показывать друг другу какие-то непонятные знаки. Вот эти непонятные знаки и есть так называемое человеческое общение. Ну, вот не могу же я знать, что происходит в твоей голове в эту самую секунду. И никто не может, и никогда не сможет. Огромная пустота, и весь мир поделен на прозрачные клетки. А теперь представь, что это самое поле становится полем нашей игры. И всё — все эти проклятые клетки разрушаются, и от одного человека к другому протягиваются невидимые нити. И все мы начинаем понимать друг друга, без жестов, без слов. Когда я играю, я начинаю чувствовать, что происходит в голове другого человека вот в эту самую секунду. Потому что в моей голове происходит то же самое. Мы видим один и тот же узор, мы видим один и тот же рисунок атаки, он не может быть никаким другим, он только такой, каким мы его видим. Когда я в школе был, я там вообще-то очень плохо учился, но один раз нас водили в музей естественных наук, и там показывали опыт: опускали в воду в какой-то очень маленький кристалл, и он начинал строить сам себя. И скоро из него вырастал целый мир, много-много других кристаллов, и все они соединялись друг с другом в очень строгой последовательности… Получается красота, правильная, строгая, и эту красоту уже ничем не искривишь, не испортишь. Так вот, моя игра — это красота… — Шувалов запнулся. Полина растерянно уставилась на него.

Он был из тех психов, из тех сумасшедших. Точно такой же, как и те немногие люди, которых она боготворила, потому что по воспитанию своему, по направлению всей своей жизни должна была их боготворить. Она привыкла называть их высокопарным словом «творцы», и то, что он говорил сейчас, уместнее было бы слышать из уст джазовых импровизаторов, поэтов, художников. Тем это полагалось говорить, и, выслушивая путаные и сбивчивые признания в том, что не они играют и пишут, а ими играют и пишут, что время неоднородно, что существует особое, творческое время и что в одну секунду зачастую умещается вообще все, что может испытать человек за целую жизнь, она испытывала возвышающее чувство своей причастности, приобщенности к стройности, красоте, гармонии великого искусства, к неслышимой музыке сфер… Его игра оставалась для нее малопонятной возней с острым, раздражающим запахом мужицкого пота.

— Ну чего вы на меня так смотрите? — спросил Шувалов. — Почему у вас такое лицо? Как будто я говорю о чем-то таком, чего в природе нет и быть не может? Вот она, кстати, эта самая прозрачная стена. Что толку от того, что я тут перед вами распинаюсь? Вы меня слышите? Понимаете? Или хотите другое услышать. Про то, как я живу? Про то, что ем? Про мой упорный труд, про то, как я выбился из грязи в князи, про то, какая у меня машина и какие трусы? Про то, как я жру разных там устриц и мидий? А может быть, про силу духа и волю к победе? И я вам отвечу: «Да-а-а, я много и упорно работал, потому что у меня была мечта, и теперь я надеюсь, что мой жизненный путь послужит примером для сотен и тысяч таких же парней, примером того, как важно иметь высокую цель в жизни и стремиться к ней». Я же знаю, я же заранее знаю все то, что вы хотите от меня услышать. У вас есть готовое представление, у вас есть готовый коридор для меня. И в том коридоре я должен быть героем, позитивным, веселым парнем и завидным женихом, потому что я стою хренову кучу денег и потому что угрюмых миллионеров с постной рожей в природе не бывает. Я должен быть в полном порядке, да? Я должен весь лучиться счастьем, потому что все хотят видеть это счастье и купаться в нем, так как своего собственного не имеют, — вот и живут чужим! И вы с этим ко мне пришли и с этим от меня уйдете. А потом, конечно, станете гордиться, как хорошо вы меня поняли. А ни хрена вы на самом деле не поняли и ничего про меня не объяснили.

— Ну, и про это я хотела бы услышать тоже, — отвечала она с растерянной и примирительной улыбкой. — Просто таковы правила игры. Но вы можете рассказать о том, о чем сами захотите.

— А неохота мне, — отмахнулся Шувалов. — Все равно никто ничего не поймет. Только будут пялиться как бараны на новые ворота — о чем, мол, это он? Где счастье, где купание в роскоши? Где его осуществленные мечты? Тьфу…

Шувалову принесли обед; безукоризненно вышколенный официант все мигом накрыл и расставил… и она не удержалась от чисто профессионального любопытства — в меню были борщ и немудреное на вид, явно предназначенное для набора дополнительной мышечной массы блюдо: так называемая паста — спагетти под густым мясным соусом. Он поглощал еду с совершенным равнодушием — постоянно одно и то же изо дня в день.

Он ел, а она ерзала в кресле. Разумеется, ни о каком продолжении разговора не могло идти и речи. Смотреть на то, как он работает челюстями, — нет, это было выше ее сил, и она принялась старательно возбуждать в себе чувство гадливости, представляя Шувалова самодовольным, беззастенчиво чавкающим хамом, ничего вокруг себя в упор не замечающим. Не больше того. Он ей попросту не интересен, не нужен. Ну, ведь мог бы нормальный, воспитанный человек вести себя хоть на йоту пристойней. Несмотря на то что «обеденная ситуация» все-таки предусматривала известную долю непринужденности, Шувалова она отчего-то не могла простить.

Она отдавала себе отчет, что может состряпать статью, отбарабанив заученное и зафиксировав расхожее, стереотипное. В конце концов, читательской публике, которую она в глубине души презирала, действительно интереснее количество спален и полный состав автомобильной конюшни. Да еще, конечно, «жареные факты», неизвестные подробности интимной жизни звездного жеребца, которого то и дело ведут на новую сенсационную случку. Все она вполне могла сочинить и сама. А Шувалов бы даже в упор не заметил. Она могла не бояться обвинений в «оскорблении чести и достоинства» — он был совершенно равнодушен ко всему, что не являлось игрой. Потому что он псих, косноязычный, безграмотный псих со стремительно прогрессирующей манией величия и несокрушимой уверенностью в том, что ни единый человек на свете его так, как нужно, не поймет.

— Ну хорошо, — не выдержала Полина. — Уж коли вы настолько выше нашего земного понимания, давайте ограничимся формальными вопросами.

— Давайте-давайте, — отозвался он. — Я должен сказать, что для меня футбол — это смысл жизни. Когда я нахожусь на поле, я полностью отдаюсь игре. Я продумываю различные комбинации и эффективно просчитываю, как принести максимальную пользу своим партнерам.

— Может, хватит, а?

— Ну, как скажете. Можно на этом и закончить. Прямо сейчас. Слушайте, а может, вы сами все напишете? Вам же не привыкать переливать из пустого в порожнее. Такой-то такой-то, настоящий светский лев, стал идолом для миллионов. А чего? За себя — вопросы, за меня — ответы. «Своей спутницей жизни я вижу не обязательно топ-модель. Хотя против длинноногих красивых девушек с большими грудями ничего не имею. Мне все равно, чем она будет заниматься. Главное, что я ценю в женщинах, — это остроумие и естественность… Гармония в отношениях для меня является при… при… приоритетной…»

— Да пошел ты к черту, идиот! Совсем больной… — неожиданно для себя выпалила Полина. Так состоялось их знакомство.

Он играл в Милане, Гильзенкирхене, Амстердаме, Ливерпуле. И повсюду к нему было приковано внимание. В Лондоне, на «Хайберри», где нижние трибуны располагались так близко к полю, что фанаты, казалось, могли прикоснуться к своим недоступным кумирам, он кожей ощущал вожделение удушливо-сладострастной толпы. Сплошная стена из растопыренных рук и непристойно возбужденных, алчущих лиц заставляла холодеть от какого-то странного брезгливого чувства. Шувалову хотелось плюнуть в эти откормленные рожи. Хорошо еще, что ему приходилось не так уж часто появляться у самого края трибун, рядом с угловым флажком — во всех этих опасных местах, просто пышущих болельщицкой похотью.