Шрифт:
— О да! — Герул похлопал мозолистой рукой по мягкой спине старшины. — Пришли мне свою внучку, каплун! Если она мне понравится, я подарю ей аурей [16] ! Я щедрый! Мы все щедрые, если нам угодить! Пусть ваши женщины будут ласковыми и ублажают нас с полным усердием. Тогда в положенное время они родят воинов, а не каплунов!
Скулди засмеялся, затем повторил сказанное на своем языке и получил полное одобрение соратников.
— Что еще, Аласейа? — спросил он Коршунова.
16
Аурей — золотая римская монета.
— Пока все. Проследи, чтобы дед ничего не перепутал.
— Будь спокоен! — Скулди кивнул нескольким своим людям: со мной! Затем взял старшину за плечи, развернул: — Пошли, каплун, наш рикс не любит, когда ленятся!
— Агилмунд! — позвал Коршунов. — На тебе — фургоны. Фургоны — это самое главное, — добавил он, понизив голос. — Фургоны и лошади. Надо убираться отсюда как можно быстрее. Чует мое сердце: легионеры уже идут сюда. А ходят они быстро, ты знаешь.
— Не беспокойся, Аласейа! — пробасил Агилмунд. — Мы успеем. Боги нам благоволят, а удача твоя по-прежнему велика. Не беспокойся!
— Ну да, — пробормотал Коршунов, когда Агилмунд отошел. — Везет нам немерено. Как бы перебора не было…
— Делить будем сейчас! — Диникей сверху вниз мрачно глядел на Коршунова. — И ежели доля моя покажется мне малой, я возьму еще! И баб возьму, сколько хочу! И рабы мне тоже нужны! И убивать буду, кого хочу! А ты… Я тебе верностью не клялся! — маленькие покрасневшие глазки сверлили Коршунова. Хорошее римское вино гуляло в кудлатой башке Диникея, выплескивая наружу старые обиды. — Делить будем сейчас! Я хочу видеть свою долю! Мы все хотим видеть свои доли! Да!
— Верно! Хотим! Делить! — загалдели его сторонники. — Сейчас! Давай! Мало!..
«Идиоты!» — подумал Коршунов.
Он знал, что не в доле дело. Сука Диникей давно искал повод. Наверняка это он подзуживал тех герулов, что прикончили ювелира…
Город выполнил все обязательства. Выставил угощение и выделил девок. Заплатил выкуп, целую груду «контрибуции» навалили посреди площади. Проставился провиантом и фуражом. Построил фургоны: последнюю дюжину сейчас покрывали кожами… короче, полностью ответил по обязательствам. И Коршунов уже собрался поблагодарить старшину и откланяться, как ему доложили, что полдюжины подвыпивших герулов, выяснив, где живет местный ювелир, ворвались к нему в дом, перевернули все, ничего не обнаружили и принялись поджаривать бедолаге пятки, выясняя, где тот прячет золото, и игнорируя вопли несчастного о том, что всё уже на форуме.
Истошные вопли привлекли патруль Ахвизры…
Пока гревтунги пререкались со своими союзниками, не желавшими отказаться от своей идеи, кто-то послал за самим Ахвизрой.
Тот примчался, совершенно бешеный еще и потому, что сам был бы не прочь потрясти местных на предмет захоронок, но из уважения к Аласейе вынужденный от этого развлечения отказаться.
Хорошо хоть мечи в дело не пошли. Гревтунги, которых было раза в три больше, накостыляли самостийным «экспроприаторам», скрутили их и приволокли на площадь: на суд и расправу.
И Коршунов наказал бы их по полной при общем одобрении масс, которые, как и Ахвизра, сами были не прочь пограбить и очень обиделись, что кто-то позволил себе то, от чего они отказались.
Но тут появился Диникей.
Коршунов нащупал в кошеле на поясе пистолет. Блин, время, время уходит! Третий час они пререкаются. Солнце уже миновало зенит. Какая, на фиг, дележка! Давно пора грузить все и сваливать…
Диникей рычал и брызгал слюной. Преданные ему герулы, человек двести, вопили, как футбольные болельщики перед пенальти.
Агилмунд наклонился к Коршунову, проорал в ухо:
— Ответь ему!
Алексей мотнул головой. За ним тоже стояли воины. Побольше, чем за Диникеем, но здесь решают не голосованием. Сверху палило солнце. Голова вспотела.
Безумно хотелось снять шлем, стянуть подшлемник и почесаться…
Коршунов устал. Устал от напряжения, от нервотрепки, от ответственности. От непрерывного ожидания чего-то скверного. Очень хотелось все бросить, повернуться и уйти. И пусть эти недоумки делают, что хотят. И пусть придут римляне и вырежут их всех…
Нельзя. Он, Коршунов, обещал горожанам, что их не тронут, если все требования будут выполнены. Он обещал…
Но для Диникея это — не довод. Какие могут быть обещания — врагам? Тем более этим ничтожным ромлянским рабам? Диникей наезжал по полной: почувствовал, мать его так, слабину… возможно, даже страх…
И Коршунов не мог ему сказать, что боится он вовсе не Диникея. Блин, ну чего он, собственно, боится?! В любую минуту можно сесть на коня и уехать, сбежать… Черт! Нельзя! Никто тогда за ним не пойдет. Даже Агилмунд. Тогда — всё. Полный проигрыш.