— Прекрати, — негромко сказал Черепанов. — Их сюда не для того принесли, чтоб ты тяжелой атлетикой развлекался.

— А для чего?

— А я почем знаю. Так что там дальше, с тем австрийцем?

— С австрийцем нормально. Преуспел. Встроился в систему.

— Сверхчеловеком стал?

— Вроде того. Он оказался единственным за всю историю рейха заключенным, которого на хрен выгнали из лагеря смерти. Система его отторгла. Усек?

— Не вполне.

— Ну ты и тормоз. А еще летчик. Если человек оказывается в ситуации, когда все вокруг иррационально, он, зная, что за этой иррациональностью стоит нечто рациональное, которое иррациональностью маскируется, делает вид, будто эту иррациональность приемлет. И тут же рациональное начало, которое за всем этим стоит, его выпинывает из ситуации.

— «Рациональное», «иррациональное»! Ты что, попроще не можешь выразиться?

— Могу. Смотри, мы сейчас вроде того заключенного мужика. Возможностей у нас почти никаких, изменить ситуацию под себя мы не можем. Воспринимаем ее как абсурдную, поскольку не знаем, что за всем этим стоит. Единственная зацепка — то самое радиоизлучение. По всем признакам — искусственного происхождения. Ты следишь за моей логикой?

— Слежу. — Геннадий отколупнул кусочек засохшей смолы с бревна частокола. Смола была естественного происхождения. Сосновая.

— В общем, идея такая, гражданин начальник. Мы с тобой в этом мире — как тот мужик в лагере смерти. И выход у нас один — ситуацию принять как данность и с ней максимально слиться. Тогда, возможно, она нас отторгнет. Обратно домой. Что нам, собственно говоря, и нужно.

— Понятно, — кивнул Черепанов. — Гипотеза интересная. И не противоречащая первоначальному плану. Но — только гипотеза. — Командир нагнулся, сорвал травинку. Пожевал. — Значит, надо сделать так, чтобы нам тут стало хорошо. — Геннадий спрыгнул с наката.

— Раз надо — значит, сделаем. Ладно, пошли отсюда.

Протиснувшись между бревен, они выбрались наружу. После дождя глинистый склон холма сделался скользким.

— Ну что, командир, начнем? — бодро спросил Коршунов.

— Ты о чем?

— В этот мир встраиваться. Не слабо отсюда, как с горки, съехать?

— Давай, — согласился Черепанов. — Заодно проверим, как координация восстановилась.

Когда Алексей Коршунов был мелким сопляком, принято было внушать подрастающему поколению, что у каждого в жизни должна быть великая цель. Ну просто у каждого. Мол, конечно, у нас все профессии равны, но некоторые — значительно равнее других. Космонавты, например. Космонавты — это идеально. И сверху им все видно, и их видно отовсюду. Сплошная геройская романтика. Ежели бы в те времена пройдоха — официальный биограф ваял историю Лехиной жизни, то написал бы, что с сопливых лет Алексей Коршунов так только и мечтал — космонавтом стать. В школу ходил — мечтал, после — тоже исключительно к этому стремился. Оттого и полетел в конце концов — и в герои выбился.

И было бы все это — чистое вранье. Ни в какие космонавты Лешка Коршунов не собирался. Да и планов на будущее никаких особенных не имел. Жил себе, хулиганил помаленьку. Как все сверстники.

После школы поступил в университет, на физфак. Физфак к тому времени уже за Петергоф перевели. Дорога в один конец два часа занимала. Так что прогуливал студент Коршунов, ну… Как большинство. Хорошо, на факультете порядки были либеральные, а Леха — активный спортсмен, что в те, советские еще, времена кое-что значило. Так что терпели Коршунова в деканате, не выперли. Тем более, сессии прилично сдавал. Первые два курса Алексей в основном лоботрясничал. А на третьем вдруг с головой ушел в учебу. Сам не понимал, как это получилось. Просто в один прекрасный день ему интересно стало. И сразу направление определилось — кристаллография.

В общем, определился и распределился Коршунов — удачнее некуда. Был направлен в очень серьезный закрытый НИИ. Тогда полным ходом шли работы по «Бурану» [9] . Туда-то он и попал. Хотя перестройка уже началась, и все слегка пошатывалось.

Вот Горби ругать принято. Мол, развалил страну. Алексей его всегда защищал. Потому, наверное, почему отец его, «шестидесятник», Хрущева хаять запрещал. В свое время Алексей этого не понимал. Понял позднее. Когда уже прожил кусок собственной жизни.

Просто на время правления Горбачева пришлись Лехины лучшие, самые развеселые годы. Как лучшие годы его отца — на хрущевскую «оттепель».

Дома Алексей в то время почти и не жил. Дневал и ночевал на работе. Или же по стране мотался. Но спортивную форму держал: осенью-весной два раза в неделю в зале мордобойничал, зимой — горные лыжи, летом — в горы. В 1987-м, когда они с Черепановым познакомились, Коршунов считался уже очень неплохим скалолазом. С Генкой они первый раз встретились в августе 87-го. В Капустином Яре. Там космодром старейший. Оттуда первые баллистические ракеты запускались в 50-х годах.