Они бы предпочли, чтобы я целовала их в зад... Я бы и целовала — что делать! — если бы верила, что от этого хоть что-нибудь изменится. Но сама форма, которую принял процесс (хотя «процесс» — это слишком пафосное слово, точнее будет «внутреннее расследование»), так вот, сама его форма давным-давно убедила меня в том, что на мне решили отыграться. За украденные деньги, которые украл другой, и за то, что их, скорее всего, не найдут.

— Свидетельские показания подтверждают, — повышая голос, снова заговорил начальник, — что вы были осведомлены о проблемах своего подчиненного. Вы прекрасно знали, что он наркоман, но не предприняли никаких действий, тем самым вы способствовали, созданию условий для того, чтобы стала возможной кража. Это и есть преступная халатность.

«Ах, вот как! — Я сжала руки, чтобы они не дрожали. — Пункт 4.3.11! Меня еще хотят оштрафовать! Описать мое имущество».

— Это должностное преступление предусмотрено пунктом 4.3.11, — сказал начальник.

«Обвинение строится только на Инниных показаниях... Они ничего не докажут. С таким же успехом я сама могу обвинить этого главного по внутренней этике, а также психолога нашего корпуса, врачей нашего отдела и даже охранника на входе... Нет, все, что они хотят — это уволить меня без суда. А для этого надо напугать так, чтобы я заикалась примерно полгода. Но в карточку, конечно, внесут все, что положено. Мне больше никогда не видать подобной работы...» — Вдруг страшно захотелось плакать. Вообще-то, рушилась жизнь, чего уж там. Чтобы не доставить им удовольствия, я изо всех сил сжала челюсти. Главный по компьютерам холодно приподнял бровь, видимо, расценив изменение моей мины как очередную дерзость.

Тут распахнулась дверь и в кабинет влетела совершенно белая секретарша. Она подбежала к начальнику и зашептала ему что-то в ухо, от полноты чувств еще и размахивая руками над его головой.

— Сюда идет? — удивленно спросил он.

За распахнутой дверью произошло некое шевеление, кто-то забегал, затопал, заговорили рации, мужской голос выматерился — и издалека, с того конца коридора, над всем этим шевелением и копошением поплыло бесцветное лицо — точнее, Лицо. Оно направлялось к нам.

— Гсспди! — прошипел человек-змея, но теперь его рот свело не от презрения, а от страха.

Лицо вошло в кабинет. Все встали.

Оглядев стоявших за столами, а потом повернувшись ко мне, застывшей над стулом, Лицо вдруг улыбнулось. Это было крайне нетипичное для него выражение — ну, как если бы Луна вдруг стала зеленой. Мы Лицо видим нечасто и, в основном, на собраниях, и оно там всегда высокомерно-плоское, далекое, бесстрастное — действительно похожее на Луну. И вот пожалуйста — Луна, а зеленая.

— Разбираете дело? — мужским голосом спросило Лицо.

— Да вот так... вот как-то. Разбираем, — хрипло произнес начальник.

Из-за спины Лица высунулся шеф службы безопасности: всех ее отделов и подразделений, всех восьми этажей — не совсем небожитель (на Олимпе прочно сидят только собственники), а скорее клерк, но очень высокого полета — и погрозил подчиненному кулаком.

— И к чему склоняемся? — без интереса спросило Лицо.

— К сожалению, 1.3.8 не доказан. Надо менять форму контрактов, я давно уже ставил вопрос на совещаниях. Можно доказать только нарушение в пунктах 2.4.5 и 4.3.11. Это бесспорно. Не тюрьма, правда, но и тут мы добьемся вполне сурового наказания...

Лицо присвистнуло.

Это было так неожиданно, что все присутствующие побелели, а я, наоборот, прыснула. Но, разумеется, не от особой какой-то радости — а только от испуга и напряжения. От этой плоской рожи я ждала не свиста, а чего-нибудь вроде: «Расстрелять!», поэтому и хихикнула, как ненормальная.

— Извините, — сказала я. — Это нервы.

— Да... — Лицо снова улыбнулось своей зеленой улыбкой. — То-то и оно. Пугать у нас умеют... А прощать?

— Что прощать? Кого прощать? — растерянно спросил из-за его спины начальник службы безопасности.

Даже взглядом не намекнет, что меня знает. Мне не надо его заступничества: хоть он и шишка, но по сравнению с Лицом — муравей. Разумеется, он никогда не пожертвует репутацией, но мог бы подмигнуть ободряюще или взглянуть на меня не с отвращением, а хотя бы нейтрально. Ты ведь хоть и небожитель, но мой знакомый. Не мой, скорее, а... Я смотрела на него во все глаза, покрываясь мурашками — мне уже было неинтересно, чем закончится весь этот ужас с увольнением.

Я вспомнила!

— Прощать молодого и ценного специалиста, который еще послужит нашей корпорации своим талантом! — отчеканило Лицо, немного срываясь на фальцет. — Не думаю, что это разумно: потеряв деньги, терять еще и кадры. Вы все виноваты в том, что кража стала возможной! И никаких выводов, как я вижу, никто не сделал! Ужесточить контракты вы предлагаете? То есть пусть воруют, лишь бы потом их строго наказывать? Хорошее предложение, сразу видно, что вам деньги акционеров безразличны. Что же касается вас, — Лицо повернулось к человеку, на которого я теперь смотрела, не моргая, боясь спугнуть воспоминание, — что же касается вас, то давно пора понять: всю систему защиты сделок нужно менять коренным образом! Коренным! Она устарела, и мы теряем на этом деньги. Пусть наши контракты вас не волнуют: следите не за контрактами, а за тем, за что вы получаете зарплату! Наплодили сотни отделов — зачем, если ничего не меняется? Нет уж, если мы кого-то и будем увольнять в ближайшее время, то, скорее, вас, а не ее!

Лицо повернулось и покинуло зал, не прощаясь. И снова пространство за дверью зашевелилось, закопошилось, затопало, зашепелявило рациями — и отдалилось.

Вся сцена очень напоминала внезапную отмену казни на средневековой площади: обвиненная в ведовстве, я уже почесала спину о хворост, к которому привязана, священник прочел надо мной молитву, палач застучал огнивом, заулюлюкала толпа, кто-то уже упал, закатив глаза... Но тут с небес спустился Бог и сказал: «Это неразумно. Мы потеряли ее душу, а теперь теряем и тело! А ведь тело — это ценный материал, в нем есть жир, и кости, и сухожилия. И вы предлагаете все это сжечь! Нашли топливо!» Примерно так.