— О чем это вы задумались, скажите, пожалуйста? — спросила Тото.

— Я думал о вас, — был ответ.

Глаза их встретились на мгновение. Темпест выдержал ее взгляд и вдруг увидел, что нежная краска медленно заливает стройную белую шейку Тото. Сердце его бешено забилось, и он отвел глаза.

Он упорно смотрел в сторону, упорно разговаривал с Карди и Вероной, но все время ощущал близость Тото.

Позже, когда Верона и Тото вышли и они вдвоем с Карди непринужденно болтали за стаканом вина, он ловил себя на том, что снова и снова возвращается к моменту, когда взгляды их обнялись, пытался разобраться в этом.

Сейчас, как и раньше, с первой встречи с Тото, он чувствовал, что его влечет к ней и что вместе с тем в душе шевелится смутное чувство стыда. И, отдавая себе отчет в своем увлечении, он в то же время понимал, почему не должен увлекаться.

Тото, в конце концов, ребенок, и ребенок очень неосведомленный.

Но именно поэтому разбудить ее было бы изумительно!

От этих мыслей его отвлек голос Карди.

Тот подошел к больному вопросу, бросив недовольным тоном, не вынимая изо рта сигары:

— Может быть, и в самом деле эта затея со школой — ошибка?

Карди нагнулся вперед. Сегодня он выглядел старше обычного; морщинки залегли вокруг ясных глаз. Он говорил очень медленно, уставившись в блестящую поверхность стола:

— Скажи мне кто-нибудь полгода тому назад, что случится то, что случилось, я рассмеялся бы ему в лицо. Я был уверен, что уже справился с тем, что разбило мою жизнь. Как я был глуп! Мужчина не может забыть женщину, раз он расстался с ней, продолжая любить ее. А я расстался с Вероной, любя ее до безумия. И она это знала, оттого и позвала меня снова. Как медленно ползли поезда и пароходы, когда я ехал в Лондон, Ник! За время моего переезда — четырнадцать лет разлуки стерлись. Их словно не бывало. К Вероне спешил опять юный влюбленный. Не умею объяснить, но это так. И с той поры, кто бы ни становился на пути, возбуждал во мне только раздражение. Трусливо, недостойно, если хотите, но это так. Устраиваться по-семейному казалось нелепо. Это связывало бы по рукам и по ногам. Мужчина должен постепенно развивать в себе отцовские чувства; меня же исключительные обстоятельства вдруг сделали отцом, и теперь, в нормальной обстановке, я оказался не на высоте.

Он вскочил на ноги так стремительно, что стаканы перевернулись.

— Довольно. Пойдем к ним. Он смотрел на Темпеста.

Тем временем подошли Бобби и Чарльз Треверс; Бобби разглагольствовал, оплакивая отъезд Вероны.

— Без вас здесь будет ад настоящий, — жалобно кощунствовал он.

Верона улыбалась ему. Освещенная огнем камина, она казалась очень молодой и необычайно золотой. Бобби смотрел на нее с обожанием. Она же перевела взгляд на Темпеста и слегка нахмурила брови.

— Посидите возле меня, Ник, — подозвала она его и немного подвинулась, освобождая ему на диване место рядом с собой.

Темпест сел, зажав руки между коленями и обернувшись к Вероне в профиль.

— Ник!

— Верона!

Он глянул на нее с усмешкой.

— Вы считаете меня очень жестокосердой и очень упрямой?

— Я считаю, что у вас голова Венеры и что вам безраздельно принадлежат сердца всех, попадающих в поле вашего зрения!

— Лестно, но неубедительно! Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать!

Темпест засмеялся.

— Отвечу вопросом на вопрос. Когда мать не бывает матерью?

Верона вскинула белые веки и заглянула в его веселые, немного дерзкие глаза.

— Никогда не умела разгадывать загадки.

— О, это не загадка. Ответ — вывод, сделанный на основании фактов. Сказать?

Он нагнулся, взял ее руку и, целуя, шепнул:

— Когда она жена.

Он выпрямился, постоял, с улыбкой глядя вниз на Верону, затем с легким поклоном отвернулся и перешел через комнату к Тото.

Верона провожала его глазами, и выражение в них было странное.

Она прислушивалась к голосу Темпеста, но он проговорил что-то быстро и вполголоса, после чего вместе с Тото вышел на веранду.

Верона вытянула на диване маленькие ножки в атласных туфельках, запрокинула голову и улыбнулась Бобби, для которого ее диван, как магнит для иголки, имел неотразимо притягательную силу.

В саду было прохладно и темно; пахло дождем, вверху слабо шелестели листья, напившиеся после долгой засухи; плеск волн доносился едва слышно, сливаясь с шорохом листьев и лепестков.

Темпест предложил Тото сходить за Давидом, но, выйдя в темный пахучий сад, остановился; его сигара горела красной точкой.

Тото сказала нерешительно и совсем тихо:

— Сюда надо идти…

И услыхала голос Ника:

— Не надо никуда идти пока… Побудем здесь. Из освещенной комнаты плыла музыка. Верона пела: "Четыре утки на пруду…" Слова неслись во мраке, одно за другим, безукоризненные, божественно модулированные.

И вдруг, когда музыка оборвалась, Тото сказала: