— Для того чтобы предлагать руку равсару, надо… — начал, было, Тур. Но закончить предложение не успел: повинуясь жесту Иаруса, Таран сделал шаг вперед и протянул вождю окровавленный мешок.

— …надо быть равсаром… — кивнул король Иарус. — Или тем, кого равсар назовет своим братом…

Беглар Дзагай щелкнул пальцами, и один из его воинов, скользнув вперед, принял из рук телохранителя Молниеносного кровоточащий подарок. А потом, заглянув внутрь мешка, расплылся в ослепительной улыбке!

— Что там? — нахмурился Тур.

— Голова Шайдара, дватт!

— Что? — с лица вождя мгновенно слетела маска невозмутимости, и он, вырвав из рук своего соплеменника мешок, вытряхнул на пол его содержимое…

— Голова… И печень похитителя твоей сестры… — негромко сказал Молниеносный. И, увидев выражение лица горца, мысленно пообещал себе наградить графа Игрена.

Подняв с пола голову своего бывшего соплеменника, Равсарский Тур с омерзением плюнул в мертвые глаза, а потом вопросительно посмотрел на короля:

— А что с Адилью?

Следуя советам начальника Ночного двора, король приложил к груди кулак и воскликнул:

— Славных дочерей рождают матери равсаров! Радуйся, вождь: перед смертью этот… пересохший кусок кизяка сказал, что твоя сестра сберегла свою честь и совершила альджам. Еще четыре года назад, в день своего похищения…

Горец гордо расправил плечи и улыбнулся:

— Она была настоящая гюльджи!

— Вне всякого сомнения… — кивнул монарх.

— Что ж… Значит, мой ардат завершен… — Равсарский Тур швырнул голову врага на пол и поставил на нее правую ногу. А потом вопросительно уставился на Молниеносного: — Завершен благодаря тебе, дватт. Но для того, чтобы стать мне братом, этого мало. Скажи, зачем тебе надо было посылать людей за этой тварью?

— Я — волк… — ответил давно ожидавший этого вопроса Иарус. — Такой же, как и ты. Я рву овец, населяющих этот мир… И живу в мире с себе подобными…

— Волк… Я о тебе слышал… — согласился Тур, посмотрев на простые ножны и лишенную каких-либо украшений рукоять меча Молниеносного. — Однако ты не ответил на мой вопрос…

— Отвечаю… — усмехнулся Иарус. — Я никого не посылал. Королевство Ратмар, приютившее того, кто предал законы твоего народа — будущая часть моей Империи. Так что моих людей там хватает: прежде, чем начинать войну, я должен знать, сколько солдат в гарнизонах крупных городов; какие колодцы лучше отравить, а какие — оставить для своей армии; в каком месте мне давать бой и где этого делать нельзя. В общем, когда мне доложили, что в одной из деревень недалеко от Нивейла живет простоволосый равсар, я не поверил: о том, что воины вашего народа никогда не поселяются в долинах и не расплетают кос, знает даже ребенок…

— Он перестал быть равсаром в тот день, когда покусился на честь моей сестры… — мрачно буркнул Тур.

— Волк, предавший свою стаю, превращается в бешеного пса… — пожал плечами Иарус. — А таких надо уничтожать. Вот я и приказал с ним разобраться. Ну, а когда мои Барсы сломили его волю, и он рассказал, что он оскорбил такого же волка, как и я, я решил, что твоя кровь — моя кровь…

Вождь испытующе посмотрел в глаза Иарусу, потом наклонился, поднял с пола печень своего врага и осклабился:

— Ты разделишь со мной ужин, брат?

— Сочту за честь, брат… — мысленно поздравив себя с победой, ответил король. И, жестом приказав телохранителям держать дистанцию, встал с трона: — Пойдем в трапезную… Поднимем кубки за посмертие нашей сестры…

…Невероятные истории, рассказываемые о нравах равсаров, оказались правдой: они действительно ели печень своих врагов, действительно не пили вино и действительно не отличались многословием. Кроме того, они не бахвалились своими подвигами в бою и постели, не тискали молоденьких служанок и не крали золотую утварь.

'Ну, и кто назвал их дикарями?' — то и дело спрашивал себя Иарус, глядя, как свита новоявленного 'родственника' ведет себя за столом. — 'Эти — утоляют голод. Мои придворные — жрут. Эти — пьют кобылье молоко. А мои вассалы — упиваются вином. Эти следят за каждым сказанным словом, а делирийцы, упившись, вообще перестают соображать… И ведь дело не в поминках…'

Дело действительно было не в поминках — подняв за посмертие сестры три или четыре кубка, Равсарский Тур посчитал свой долг перед усопшей выполненным и вспомнил о новом. Взятом на себя только что: