Кроме того, со времен самое позднее Второй Пунической войны сицилийцы и римляне уверовали в свое родство. Жители города Сегеста (в глубине острова, на юго-запад от Палермо) припомнили, что их поселение основал троянский герой Эней. Храм родительницы его Афродиты-Венеры возвышался над морем неподалеку от Сегеста на горе Эрике в тех местах, где у Эгатских островов еще во время первой войны с Карфагеном консул Дуиллий впервые одержал победу над пунийским флотом, и в 217 году, в самые тяжелые времена Второй Пунической войны, римляне ввели культ этой богини у себя в столице. Наконец, Сентурип, лежавший на равнине, что тянулась от подножия Этны на запад, считал себя «родным» Ланувию — городу, как бы вышедшему из эпической легенды, древней столице Лация, где любознательным показывали могилу Энея. В доказательство родства обоих городов там же, в Ланувии, демонстрировали надпись на дорийском диалекте, которая датируется началом II века до н. э. и содержит упоминание о посольстве, отправленном гражданами Сентурипа к гражданам Ланувия. Отношения между Сицилией и Римом определились в результате покорения острова, но опирались они на связи сакрального характера, восходившие к незапамятным временам.

В ходе Первой Пунической войны Гиерон II оказал Риму значительную помощь поставками зерна. Зерно сицилийцы производили в изобилии, оно составляло основное богатство острова — недаром здесь так распространен был культ Деметры и дочери ее Коры. Смысл упоминавшегося выше Гиеронова закона состоял в том, чтобы определять, какая часть урожая должна поставляться в виде налога, а какая продаваться — в основном тем же римлянам; в Сицилию назначались также два квестора, которые состояли при преторе и следили за выполнением закона. Обязанности Цицерона, отправленного в Лилибей (возле нынешней Марсалы, у подножия горы Эрике), соответственно состояли в том, чтобы взимать десятинный налог, устанавливать цену, по которой римское государство покупало зерно у поставщиков в дополнение к десятине, обеспечивать его хранение, а йотом и перевозку — короче, от деловитости и бдительности квестора в значительной мере зависело снабжение Рима хлебом. В речи «В защиту Планция» Цицерон рассказывает, как он отправил в город особенно значительное количество зерна, когда в нем ощущалась нехватка, и тем сумел снизить в Риме цены на хлеб.

Сицилийское зерно и в самом деле имело для Рима исключительное значение как в мирные годы, так и во время войны, и главная заслуга Левина, первого наместника Сицилии, состояла как раз в том, что он обеспечил бесперебойное поступление его в столицу. От труда сицилийских землепашцев зависело, быть Риму сытым пли голодным: когда в 210 году воюющие армии карфагенян и римлян полностью опустошили остров, сенату не осталось ничего другого, как просить о продаже зерна царя Египта Птолемея. Неудивительно поэтому, что в своем отчете сенату за тот год Левин хоть и ставил себе в заслугу освобождение острова от карфагенян, но все же главным своим делом считал возвращение домой тех сицилийцев, которые долгое время принуждены были жить в изгнании и которые ныне получили возможность приступить к возделыванию новых земель, дотоле целинных и бросовых. Со времен Левина римские наместники неизменно проводили на острове ту же политику покровительства земледельцам и поощрения производства зерна.

В этих условиях Сицилия па протяжении более шестидесяти лет жила в мире и процветала. Множились ее торговые связи с эллинским Востоком, куда сицилийцы вывозили хлеб, получая в обмен от греческих полисов (главным образом с Родоса) вино и рабов, Сиракузы по-прежнему оставались частью эллинского мира, с которым их связывала не только торговля, но и культура. На острове развивалась своя грекоязычная литература. Здесь Феокрит воспроизвел в прекрасных стихах, и тем прославил, простые песни сицилийских пастухов, а Тимей из Тавромения (ныне Таормина) создавал свою «Историю», в которой едва ли не первым из греков упомянул Рим. Цицерон дважды цитирует Тимея в «Бруте»; перед отъездом на Сицилию он, по-видимому, прочел сочинение сиракузского историка, пользовавшееся с середины III века широкой популярностью. Можно почти с полной уверенностью утверждать, что именно по книге Тимея он знакомился с историей сицилийских полисов и в первую очередь Сиракуз — историей, весьма занимательной для каждого, кто интересуется политикой.

Об особом интересе Цицерона к истории Сицилии говорит ряд мест в его речах и трактатах. В верринах он рассказывает, как посещал храм Афины в Сиракузах, где видел изображения «царей и тиранов Сицилии». Мы знаем, как любил Цицерон создавать живые образы известных исторических деятелей, дабы сохранить и сделать более яркой память о них. В трактате «О государстве» также приведено свидетельство Тимея о тираническом правлении Дионисия Старшего, где сказано, что Сиракузы — «самый большой из греческих городов и самый прекрасный из них». Однако ни величественная цитадель города, ни его гавани, тянущиеся по берегам осененного Акрополем залива, ни портики, храмы и стены так и не стали городом — подлинной гражданской общиной, ибо ничто здесь не принадлежало гражданам, но сами они были собственностью одного человека. Позже, около 55 года, Цицерон познакомился с сочинением сиракузского историка Филиста, где много и подробно рассказывалось о Дионисии, и с тех пор, говоря о тиранах и тирании, неоднократно приводил в качестве примера этого правителя. В более ранних сочинениях, в частности, в речах против Верреса, Цицерон часто упоминает имя еще одного властителя Сиракуз, неизменно сопровождая его, напротив того, хвалебными эпитетами и положительными оценками — имя Гиерона II. Гиерон «весьма любим своими подданными»; он — мудрый правитель, распространивший в своем царстве искусство земледелия, а знаменитый закон его — «благой закон»; римляне поступили правильно, сохранив его в силе. Цицерон нигде не называет Гиерона тираном и рассматривает его в ряду «хороших царей» наравне с первым из них — Киром. Титул царя, которым Цицерон постоянно пользуется, говоря о Гиероне, звучит почти сакрально: ведь не случайно, прибавляет Цицерон, царь — одно из обозначений Юпитера Сильнейшего и Величайшего. Любопытно отметить, что Гиерон назван Зевсом Спасителем и в сохранившейся сицилийской надписи, выбитой на одном маленьком алтаре. В Сицилии Цицерон вообще впервые познакомился с эллинистической монархией и не без некоторого удивления и даже смущения обнаружил, что монархия может быть хорошим государственным устройством. Позже в диалоге «О государстве», упоминая в хвалебных тонах о «добрых царях» и о Гиероне, он все же оговорится: монархический строй не может быть одобрен, ибо он отдает всецело в распоряжение одного человека то, что по природе своей является общим достоянием граждан — res publica. В речах против Верреса это ограничение еще четко не формулируется: в деятельности Гиерона все, с чем Цицерон познакомился в Сицилии, кажется ему заслуживающим одобрения.

Нередко всплывал в сознании Цицерона образ и другого великого сицилийца — Архимеда, в котором он видел и ценил прежде всего астронома, а не создателя боевых машин. Он знал сконструированную Архимедом модель небесной сферы, может быть, видел ее в Риме, а, судя по одному месту в трактате «О государстве», по-видимому, даже пользовался ею при переводе «Феноменов» Арата. Приехав в Сиракузы, Цицерон стал разыскивать гробницу великого естествоиспытателя. В одном из отступлений в V книге «Тускуланских бесед» он подробно рассказывает, как ему удалось обнаружить ее в предместье города. Тон рассказа выдает, насколько дорого автору это воспоминание молодости. До начала поисков Цицерон долго выяснял, как выглядит гробница, узнал, что она украшена сферой и цилиндром, напоминавшими о задаче, решенной Архимедом и состоявшей в том, чтобы вписать цилиндр в сферу. В один прекрасный день, сопровождаемый несколькими членами городского управления, Цицерон вышел из города через Агригентские ворота и вознамерился было осматривать все гробницы по обеим сторонам дороги подряд, как вдруг взгляд его остановился на верхушке памятника, торчавшей над колючими придорожными кустами: небольшую колонну венчали изображения цилиндра и сферы! По его просьбе были вызваны рабочие; садовыми ножами они срезали скрывавшие могилу кусты и ветви, пока на камне, изъеденном временем (со смерти Архимеда прошло сто тридцать семь лет), не предстала стихотворная эпитафия, которая неопровержимо доказывала, что под обнаруженным памятником действительно покоился прах великого физика и математика. Так, заключает Цицерон, «самый славный город Греции, а некогда и самый ученый, навсегда остался бы в неведении гробницы, скрывавшей останки глубокомысленнейшего из его граждан, если бы ее не отыскал человек из Арпина». «Человек из Арпина», обозначивший себя столь скромным образом, не без удовольствия преподал этот урок гражданам Сиракуз, которые, на его взгляд, утратили немалую часть своей былой учености. Может быть, в этот момент вспомнились ему и слова, недавно сказанные Молоном: последняя гордость Греции — образованность и любовь к искусствам — казалось, в самом деле уходила к римлянам.

Мир в провинции и процветание ее жителей были нарушены двумя восстаниями, которые подняли, правда, не сами сицилийцы (по крайней мере, не именитые граждане, стоявшие во главе городов), а рабы и, кажется, примкнувшие к ним свободнорожденные, жившие работой по найму. Первое восстание началось в 135 году (или, может быть, чуть ранее) под руководством раба-сирийца родом из Апамеи по имени Евн. Оно было подавлено лишь к 132 году после подлинной войны, которую пришлось вести против мятежников консулу Публию Рупилию. Тридцатью годами позже, в 103 году, разразилось новое восстание, руководимое неким Сальвием, рабом италийского происхождения, стяжавшим известность как прорицатель; он принял царское имя Трифона и сам возложил на себя царскую диадему. Почти одновременно вспыхнул и другой очаг гражданской войны, разожженный сицилийцем по имени Атенион в землях, принадлежавших городу Сегесту. Лишь консулу 101 года Манию Аквилию удалось замирить этот край после того, как он победил Атениона в бою один на один, в ходе которого раб нанес ему глубокую рану в голову. Однако и после этого долго еще приходилось подавлять то тут, то гам возникавшие центры сопротивления римлянам. В интересах безопасности Маний Аквилий счел нужным на будущее запретить рабам владеть каким бы то ни было оружием.

Относительно причин этих восстаний мнения историков расходятся. Античные авторы возлагали ответственность за них на крупных землевладельцев, которые, по их словам, допускали скопление в горах множества рабов, пасших их стада. Мнение это, как представляется, подлежит уточнению. Вполне возможно, что рабы, которые использовались в качестве пастухов и вели полукочевой образ жизни, действительно сыграли роль зачинщиков восстания. Недаром римские магистраты в Сицилии неоднократно старались ограничить земли, занятые под пастбища, и всячески поощрять земледелие. Меры эти, однако, не устраняли опасность, связанную со значительным ростом общего числа рабов на острове, особенно во второй половине II века. То были в основном выходцы с Востока, обычно свободнорожденные, захваченные пиратами в Малой Азии и проданные в рабство, люди, постоянно испытывавшие отчаяние и ярость из-за столь внезапного изменения своей судьбы. Большая их часть прошла в юности подготовку к военной службе и составляла постоянную угрозу для городов, где они отныне принуждены были жить. По всем указанным причинам Сицилия в ту пору, когда Цицерон прибыл на остров, представляла собой для квестора весьма нелегкую провинцию. Сицилийцы, правда, не дали втянуть себя в Союзническою войну, что весьма показательно: в отличие от марсов и других народностей Италии они, по-видимому, не чувствовали себя угнетенными Римом и не требовали свободы, которой, в сущности, никогда и не знали. Ни о каком «национальном» движении здесь не возникало и речи. Опасность исходила с другой стороны — от вынужденных жить на острове чужеземцев, находившихся в зависимом положении, вечно принуждаемых к подчинению и потому вечно готовых взбунтоваться при первом удобном случае пли надежде на успех. Взоры этих мужчин и женщин постоянно были обращены на Восток. Там была их родина, там обитали их боги.