— Потому что он собирает армию, чтобы изгнать карфагенян со всей территории Сицилии, — раздался голос Филиста.

— Я знаю, на чьей ты стороне! — осадил его Диокл. — И нам обоим хорошо известно, что твой друг Дионисий женился на дочери Гермократа.

— Дионисий мой друг, и я горжусь этим! — воскликнул Филист. — Это храбрый человек, никогда не щадивший себя в бою, в первых рядах выступавший навстречу опасности и смерти. Быть может, верность дружбе — это нечто предосудительное?

Диокл не ответил ему и продолжил свое выступление, обращаясь к членам Народного собрания:

— Быть может, вы забыли о том, сколь спесивы аристократы? Если вы позволите Гермократу пройти через городские ворота, будьте уверены: он снова приведет к власти ваших прежних хозяев, поровших вас, если вы не работали на их полях, словно животные, с рассвета до заката, даже не удостаивавших вас взгляда при встрече на улице и заключавших браки только между собой, будто они принадлежали к особому племени, отличному от всего остального человеческого рода.

Филист снова возразил ему:

— Не слушайте его, граждане! Он говорит так, чтобы отвлечь ваше внимание от своей несостоятельности, от тени бесчестья, легшей на нас из-за того, что бросил наших союзников на произвол врагу, сбежал ночью, по-воровски, оставив непогребенными тела ваших сыновей, низведя их таким образом до состояния добычи собак и хищных птиц. Я же, напротив, прошу вас принять Гермократа по эту сторону городских стен. Его несправедливо отлучили от занимаемой должности, ему отказали в возможности вернуться на родину, хотя он и не совершил никакого преступления. Гермократ — единственная наша надежда. Только этот полководец способен изгнать карфагенян с острова и отомстить за ваших сыновей!

При этих словах толпа пришла в движение. Многие встали, оглашая зал восклицаниями, обращенными к Диоклу:

— Прочь с дороги! Мы хотим получить своих павших отцов и сыновей! Ты говоришь так только из зависти!

Однако собравшиеся в своем большинстве продолжали молчать. Было очевидно, что речь Диокла оказала на них определенное влияние.

Наконец, архонты [16] решили поставить на голосование горячо обсуждавшиеся в течение дня вопросы, касавшиеся похоронных церемоний за счет государства, с воз-дачей почестей павшим, и вынесения решения о возможности возвращения Гермократа в город.

Первое предложение было принято, второе — отвергнуто, снова с очень небольшим перевесом голосов.

Тем не менее группа граждан выступила с инициативой: приговорить Диокла к изгнанию за некомпетентное командование армией и за трусость перед лицом врага. Предложение одобрили огромным большинством, как будто горожане чувствовали себя виноватыми за то, что отказали в праве вернуться одному из самых доблестных сынов Сиракуз, и хотели компенсировать это ссылкой его главного соперника.

Гермократ во второй раз за последнее время получал приказ об изгнании из родного города. Не принесло никакого облегчения и то обстоятельство, что Диокла тоже приговорили к ссылке. Новости эти сообщили ему делегаты Народного собрания. Тот, кто выступал от их имени, делал это явно неохотно, видно было, что ему очень неловко, и еще более не по себе ему стало, когда Гермократ не удостоил его никаким ответом, только склонил голову на грудь и презрительно промолчал.

Заговорил Дионисий:

— Вы можете забрать погребальные носилки с останками своих погибших и воздать им последние почести, как они заслуживают. Чем раньше вы уйдете, тем лучше.

Посольство без промедления двинулось в обратный путь и через час было уже в городе. Носилки поставили в ряд на агоре, чтобы каждая семья могла опознать своих близких. Если благодаря браслету из ивовой лозы удавалось выяснить личность погибшего, то его имя вырезали на дереве носилок. Если же имя было невозможно определить, надпись гласила: «», то есть «неизвестный»; в том же случае, когда на носилках покоились фрагменты тел разных людей, рядом стояло слово «» — «многие».

Возвращение останков оживило боль родителей и родственников, и ночь напролет во всех кварталах города звучали плач и стоны. На следующий день справили похороны. У стен города зажгли погребальные костры, и огонь поглотил то, что пощадили собаки и стервятники. Остывший прах раздали родственникам, чтобы те предали его земле.

Арета тоже участвовала в церемонии, так как среди погибших был ее двоюродный брат, к которому она всегда испытывала привязанность. Девушка уже собиралась уходить, желая добраться до дома прежде, чем наступит ночь, как вдруг услышала, что кто-то преследует ее; она ускорила шаг.

Нетрудно было сообразить, что в такую пору только рабыня или уличная девка может бродить одна. Ощущение тревоги обострилось. Не оборачиваясь, она пошла еще быстрее, переходя на бег, желая только добраться до дверей дома и запереться изнутри. Шаги преследователя тоже стали торопливее и тяжелее, как и ее сердцебиение. Потом внезапно все стихло.

Арета остановилась и обернулась. Никого. Она вздохнула с облегчением и поспешно двинулась дальше, но, едва завернув за угол, столкнулась с человеком в темном плаще и невольно вскрикнула.