Стукнувшись лбом об заслонку, Тихомиров невесело усмехнулся – ирония судьбы! Не так давно ведь эту вот печку сам и монтировал… и эти трубы. Теперь вот лежи тут, скули…

– Мы его тут пока запрем, Николай Петрович?

– Запирайте.

Голос председателя звучал уже откуда-то издалека, с лестницы.

– Только не забывайте проведывать – он парень ушлый. Как на Ветеранов, не лоханитесь.

– Обижаете! Сделаем все, как надо.

– Рот ему заклеили?

– Нет, а надо?

– Сам… Подождите-ка… – Востриков неожиданно спустился вниз, к котельной. – А ну-ка, откройте на пару минут…

За спиной лежащего навзничь пленника послышались торопливые шаги, кто-то присел рядом… Кто-то? Хм…

– Я это, я, можешь зря не ворочаться, – негромко произнес председатель. – И не говори пока ничего, говорить буду я, а ты слушай да мотай на ус. Итак, завтра утром я должен услышать от тебя, милый мой, четкий и доскональный рассказ, без всяких там выдумок и умолчаний. Кто ты такой, откуда взялся, каким образом вышел… гм… на тех, на кого вышел. Что еще про них знаешь? Где и как научился использовать цветы? Часто ли посещал зеркало семьдесят пять? Ты понимаешь, о чем я… Да, и главное, сколько вас, где дислоцируетесь? Мне, знаешь ли, что-то не верится в то, что ты тут сам по себе, – больно уж ловко все у тебя получалось. Вот, для начала ты мне все и выложишь, а потом я уж тебя отвезу… куда надо… – Востриков немного помолчал, зажег сигарету и, выпустив дым, продолжил: – Спросишь, какая тебе тогда выгода говорить? Честно скажу: тебе лично – никакой. Что там они с тобой сделают, не знаю и знать не хочу, не мое это дело. Дело не в тебе… А, скажем, в Тамаре…

Вот тут Тихомиров вздрогнул – библиотекарша-то тут при чем?

– Верю, верю, вряд ли она при делах… Как и мальчик Володя… тот, в очочках… Как и многие другие твои хорошие знакомые из этого дома… впрочем, и не только из этого. Еще есть некая Евгения Петровна… Что зашевелился? Ее тоже достанем, не сомневайся… Как и Елену… забыл, увы, как по батюшке… вам она наверняка известна как Леночка. Увы, ее покровитель сейчас немножко мертв. Как и его шеф, Евсей! Да-да, Евсея и его гнусной банды больше нет… не без нашей, гм, помощи… точней, не без наших друзей! Что? Не верится, что мы так много знаем? Знаем, знаем, чего уж зря дергаться-то? С кого прикажешь начать? Наверное, все-таки с Тамары? Ты когда-нибудь видел, друг мой, как с живого человека медленно сдирают кожу? А потом начинают его есть… тоже – живым. О, наши трехглазые друзья это умеют! Не веришь, что мы их позовем на пир? Ах, все-таки веришь. Молодец. Тогда вот лежи и думай. Понимаю – неудобно. Ну, до утра как-нибудь потерпишь… А малую нужду в штаны справишь… Ха-ха! Уж извини, некогда тут сегодня с тобой возиться.

С этими словами Востриков усмехнулся и ловко заклеил пленнику рот широкой полоской скотча. Зачем? Что, можно было кого-то на помощь позвать? Пришли бы?

Тяжелые шаги председателя затихли. С лязгом захлопнулась дверь, лишив подвальное помещение последних остатков света. Хотя нет, сквозь маленькое зарешеченное оконце под самым потолком все-таки хоть что-то проникало – ночи-то нынче стояли белые.

И все же – какая сволочь!

Неужели председатель и в самом деле собирается претворить в жизнь свой омерзительный план? Может… с него станется.

Хм, до Евсея добрались. Как же – мавр сделал свое дело…

Черт! Еще ведь и Антон, художник, там…

Господи! Ну почему же так плохо все? Причем – везде.

Максим попытался пошевелить руками… да уж, куда там – спеленали надежно, в этом смысле обычный скотч куда удобней всяких там наручников и веревок. Только ножницами разрезать… Было бы кому!

Не оставляя попыток высвободиться, молодой человек в глубине души понимал всю их бесполезность, но сдаваться в любом случае не собирался, а заодно придумывал: а что завтра сказать? Что рассказать такого завлекательного этому упырю Вострикову? Чтоб было и правдоподобно, и… Да все, что угодно, можно рассказать, опуская, конечно же, самолет – мало ли? Мол, жил всю жизнь здесь, скажем, в Ульянке…

Стоп! Нельзя так! Слишком топорно – ведь проверит, возможностей хватит, пошлет тех же амбалов… В любой район. В центре, кажется, людоеды свирепствуют? Сказать, что жил где-нибудь в районе Фонарного переулка или на Лиговке? Тоже опасно. Банды бандами, а тамошний (да и вообще – весь!) бардак создан неведомыми хозяевами председателя. Так что придется признать: проверить слова пленника для Вострикова не проблема. Значит, по возможности лгать не нужно бы. Просто не говорить всей правды – оно, пожалуй, даже действенней, чем откровенная ложь. Про самолет нельзя говорить, никак нельзя – это Тихомиров почему-то чувствовал. Тогда что же… Появился он здесь, под Петербургом, еще до тумана, строил дачи вместе с шабашниками, крыши крыл и все такое прочее – везде, по всему Выборгскому району… А как все началось, подался в Шушары – покормиться на колхозных полях, от друзей слышал, что там всего много. А дальше – плен… Про побег рассказывать? Почему бы и нет, что тут такого необычного-то? Тем более про Леночку они уже знают. Откуда? Да сама, наверное, и рассказала… Так, дальше! Про Степаныча? Да, тоже можно. И про тетю Женю – ну, снимал у нее комнату, и что? Ну, а дальше и сам Востриков все прекрасно знает. Главное – что про цветики-семицветики говорить? Случайно, мол, так вышло, что… Вот это надо четко, до мелочей, продумать, чтоб потом не путаться. Чем сейчас и заняться…

Тихомиров с трудом перевернулся на спину, чувствуя, как затекли ноги. И тут же услышал, как снаружи кто-то завозился с замком. Что такое? Господин председатель решил не ждать до утра? Или это явились его амбалы – проверить? Последнее более вероятно. Если так, надо расслабиться, а потом канючить – проситься в уборную, вдруг да выведут? А там… мало ли что? В конце концов, они всего лишь люди!

Дверь распахнулась – ощутимо повеяло ночным холодком – и тут же осторожно закрылась.

– Господи, темно-то как! Зря мы, Софи, свечку не взяли.

– Зато ножик взяли… Дашенька, осторожнее – тут ступеньки.

– Да помню я… А его точно здесь держат?

– Сюда, сюда понесли, Володька сказал: углядел точно.

– Так, может, показалось ему… Максим! Эй, Максим… ты здесь? Молчит… Нету!

– Да как же нету, глаза-то протри! – голос пенсионерки Софьи Марковны прозвучал над самым ухом пленника. – Вон он! Ой… не шевелится…

– Господи, они его убили что ли?

Тихомиров зашевелился, застонал.

– Не! Слава богу, жив! Связанный…