– У вас только пиво, да? – спросила Жанна.

– Уже запретили.

Жанна фыркнула.

– Мы чистим планету, – сказал я. – Латаем генофонд. Я… я пробовал пиво. И вино тоже. Даже виски. Нам дозволено больше, чем рядовым гражданам.

– Так всегда, – ехидно сказала Жанна. – И вам понравилось?

На этот вопрос я не ответил. Признался:

– Возможно, сейчас мы перегнули палку в другую сторону. По большому счету, достаточно было победить электронную наркоманию… Но человечество стояло на грани гибели, и в средствах церемониться не приходилось.

– И что будет с нашей колонией?

– Вы будете наказаны, – ответил я. – В первую очередь, конечно, виноваты властные структуры. Но достанется всем. Таков закон. Распространение дурманящих веществ среди иных форм разумной жизни – очень тяжелое преступление.

Жанна помолчала. Потом сообщила:

– Приближаемся ко второму стойбищу.

– Там то же самое?

– Да.

– Тогда летим в город. Аборигенов вы временно убрали не только с улиц, но, полагаю, и из рудников? Возвращаемся в город.

– Как прикажете, экзекьютор, – презрительно сказала Жанна. С неожиданно прорвавшимися эмоциями воскликнула: – Ну почему я? Именно я? Повезла бы этих амбалов-японцев на охоту, сидела бы сейчас у костра, байки травила! Нет, влипла! Стала пособницей экзекьютора! Вы улетите, а меня вся планета проклянет! Сашеньке станут говорить, что ее мама – предательница!

– На вашем месте мог…

– Но оказалась-то я! Им нужен будет козел отпущения, и козел теперь имеется!

Она помолчала и поправилась:

– Коза отпущения… А что мы должны были делать? Продавать аборигенам сталь? Оружие? Они не нуждаются в пище, не нуждаются в лекарствах. Им пока не интересен прогресс. А вот выпивка – это лучшая валюта!

– Я знаю. Так случалось на всех планетах, где колонисты встретили разумную жизнь. Иногда в ход шел алкоголь, иногда синтетические наркотики.

– На всех планетах? – поразилась Жанна.

– Ну… вроде бы мормоны обошлись без этого. У них обычное рабство.

– Значит, все так делают… – пробормотала Жанна. – И все равно вы нас накажете?

– Да.

Шлюпка пошла на посадку. Жанна молчала. Лишь перед самым касанием пробормотала:

– И почему вы считаете себя вправе судить нас? Это все решило.

– Подождите минутку, – попросил я. – Не выходите. Жанна удивленно посмотрела на меня.

– Вы правы в одном, – сказал я. – Правосудие не может быть беспристрастным. Не должно. Мы люди, а не математические формулы. Потому и существуют суды присяжных, прецедентное право… чтобы над строчкой закона всегда стоял живой человек.

– Соберете присяжных? – удивилась Жанна. – Если из наших – вердикт будет один. Если из ваших – другой. Где тут справедливость?

– Экзекьютор – сам себе присяжный, – сказал я. – Одну минуту, Жанна.

Я достал из кармана упаковку, открыл. Там лежала таблетка – одна-единственная. Они очень дорогие, эти таблетки. Наверное, самый страшный наркотик, придуманный человечеством. Позволенный лишь экзекьюторам… и, наверное, тем, кто стоит над нами.

– Я люблю вас, Жанна, – сказал я. И раскусил маленький белый диск.

Во рту стало солоно. Голова закружилась.

– Что вы несете? – возмутилась Жанна. Заглушила турбину шлюпки, обесточила пульт.

– Это… тест… – пробормотал я. – Если бы времени было больше… я постарался бы обойтись без таблеток… но времени всегда не хватает…

– Дурак вы, экзекьютор, – пробормотала Жанна. – Дурак и напыщенный осел.

Она выпрыгнула на бетон посадочной площадки, хлопнула дверцей кабины, пошла к ангару. Я был уверен, что сейчас она кроет меня отборной местной бранью. И мне это было неприятно, горько, тягостно, потому что… потому что… потому…

Потому что любимая женщина ненавидела меня!

– Жанна… – пробормотал я. – Я же люблю тебя…

Люблю! Эту упрямую прямоту, эти резкие манеры, за которыми ты прячешь одиночество и слабость… Пусть многим ты кажешься самой обычной, а кому-то даже некрасивой – я – то знаю, сколько в тебе очарования, сколько настоящей, не показной женственности и нежности…

– Жанна… – закрывая лицо руками, прошептал я. Я экзекьютор. Я выполню свой долг.

И каким бы суровым ни был мой приговор – это будет приговор неравнодушного человека. Потому что я сужу не только колонию с банальным именем Новая Надежда, а любимую женщину.