А всадник в блестящих доспехах новую целит.

Перед ним, точно на ладошке, Собинка с Гришкой.

А пушка с запалом горящим вот-вот бабахнет в чистое небо.

Собинка — к Вепрю.

— Помоги! — крикнул Гришке.

Гришка зайцем — в кусты.

Ухватился Собинка за станину — и, что было силёнок, поворачивать пушку жерлом в сторону реки. Едва бы сам одолел. Почувствовал сзади подмогу. Скосил глаза — Герасим жилистыми мужицкими руками тянет станину.

Развернулся Вепрь. Широченным жерлом уставился на скачущего всадника. И, словно того и ждал, грохнул своим страшным выстрелом!

Сперва ничего не было видно за чёрным дымом. Снесло его ветром — стало ясно: нет более свирепой ордынской сотни. Мечется по реке кучка растерянных людей на испуганных конях. И нет среди живых злобного воина в блестящих доспехах. Настигло его на сей раз дробовое железо Вепря.

Другие пушкари и пищальники тоже управились со своим оружием. Загремели по всему берегу выстрелы. Редкие сперва. Потом всё чаще и чаще.

Покатилась назад татарская конница.

Тем бой изошёл.

Собинка, увидевши дело рук своих, крикнул торжествующе:

— Выкушали? Сунетесь — ещё угощу!

И к Никифору.

Тот сидел, прислонившись спиной к дереву. Морщился от боли. В боку ордынская стрела.

— Живой! — несказанно обрадовался Собинка.

— Живой-то живой… — кряхтел Никифор. — Да попадись мне тот латник…

— Не попадётся более. Сшиб я его из Вепря!

— Чужой смерти веселиться грех… — нахмурился Никифор.

Смешался Собинка. Эва, праздник нашёл, человека лишил жизни. Никифор увидел, что поскучнел его новый помощник и товарищ, ободрил:

— Не кручинься. Тут война. Врагами начатая. Что поделаешь? Злую силу можно одолеть только силой же. Иного пути нет!

Стрелу вынул и перевязал рану Никифору проворный Герасим. С прибаутками. Утешал:

— Потерпи. На свадьбе у внуков будешь вприсядку плясать!

Никифор стона единого не издал. Сидел с каменным лицом. Только перекатывались желваки на скулах. Да пот бежал со лба и шеи. Шутка ли, из живого человека выдёргивали здоровенную стрелу, что почти насквозь прошла.

Гришка подле топтался-маялся с виноватым лицом.

Прискакал сын боярский Николай Михайлов, начальный над Никифором и другими пушкарями.

— Великий князь Иван Иванович хвалит тебя за службу — пушечный выстрел в пору и меткий. А также, услышав про рану, изволил спросить: можешь ли далее быть при своём орудии? Нужна ли тебе замена? И есть ли просьба, кою бы великий князь исполнил тебе в награду?

— Великому князю мой низкий поклон, — отвечал Никифор с одышкой. — Служить и впредь буду в меру сил. При пушке останусь. Что до выстрела, коим отогнаны были супостаты, то не моя заслуга. Его вот… — указал на Собинку.

— Он?! — Сын боярский с удивлением посмотрел на Собинку.

— Он самый… — подтвердил Никифор.

— Доложу великому князю, — пообещал сын боярский.

— Просьба же у меня одна: чтобы этого труса мерзкого, — кивнул в сторону Гришки, — забрал от меня немедля. А заместо него дозволил оставить Герасима.

Герасим пополнил слова Никифора. Описал, как сползла вдруг пушка. Как устремился к ней Собинка, а Гришка задал стрекача и справлял труса в кустах.

Тут Никифор приоткрыл глаза:

— Пущай тому лиходею скажет спасибо. Кабы не стрела, умыл бы я его харю кровью заячьей, трусливой…

Сын боярский сверху вниз глянул на Гришку:

— Получит своё. — И слабодушного Никифорова помощника плетью ременной вдоль спины: — Пойдём, голубец!

Дёрнулся Гришка. Охнул. За конным сыном боярским рысцой припустился.

— Зря ты его так… — вступился Собинка. — Струхнул малость. С кем не бывает?

— Дурень! — осерчал Никифор. — Из-за него чуть не погибли. И кабы одни. Окажись на твоём месте такой вот Гришка, что вышло бы?!

Собинка признал Никифорову правоту. Спросил, чтобы перевести разговор:

— Кто с пушкой теперь? Пока рана болит, тебе к Вепрю близко подходить не можно.

Никифор как о самом простом деле:

— Ты и будешь. Герасим поможет тебе силёнкой. Я — советом.