— Как-нибудь в другой раз. Кто знает, может, еще увидимся.

Она замолчала. Долго застегивала молнию на сапогах. Потом резко выпрямилась и оказалась так близко, что до него, как эхо, донесся ее запах.

— Расскажи сейчас, — потребовала она, и что-то странное, диковатое блеснуло в ее глазах.

— Ладно, — сказал он и почувствовал покалывание в кончиках пальцев, словно отогревались замерзшие руки. — В детстве у моей младшей сестры были очень длинные волосы. Мы навещали в больнице мать и собирались спуститься на лифте. Отец ждал внизу, он не переносил больницы. Сестрёныш стояла слишком близко к кирпичной стене, и волосы застряли между стеной и лифтом. А я так перепугался, что не мог пошевелиться. Стоял и смотрел, как ее тянет за волосы.

— И что было дальше? — спросила она.

Мы стоим слишком близко друг к другу, подумал он. У самой демаркационной линии. И оба это знаем. Он перевел дух.

— Она потеряла часть волос. Но они отросли. А я… потерял кое-что другое. И это не отросло.

— Тебе казалось, что ты ее предал.

— Это факт, я ее предал.

— А сколько тебе тогда было?

— Достаточно, чтобы предать. — Он улыбнулся. — Ты не думаешь, что для одной ночи хватит самобичевания? Моему отцу понравилось, что ты сделала книксен.

Кайя тихо рассмеялась:

— Спокойной ночи. — И сделала книксен.

Он шагнул вперед и открыл ей входную дверь:

— Спокойной ночи.

Она вышла на лестницу и обернулась.

— Харри?

— Да?

— Ты не чувствовал себя одиноким в Гонконге?

— Одиноким?

— Я смотрела на тебя, когда ты спал. Ты выглядел таким… одиноким.

— Правда, — сказал он. — Я был одиноким. Спокойной ночи.

Они простояли чуть дольше, чем следовало, — на полсекунды. На каких-то пять десятых секунды раньше — и она бы уже спускалась по лестнице, а он шел назад, на кухню.

Ее руки сомкнулись вокруг его шеи, потянули его голову вниз, а сама она встала на цыпочки. Ее глаза затуманились, превратились в одно мерцающее озеро, прежде чем она их закрыла. Ее губы были полуоткрыты, когда встретились с его губами. Она держала его так, и он не двигался. Ему чудилось, будто кто-то бьет его кинжалом в живот, будто он принял морфий.

Она отпустила его.

— Приятных снов, Харри.

Он только кивнул в ответ.

Она повернулась и пошла вниз по лестнице. Он переступил порог, тихо закрыл за собой дверь.

Он успел убрать со стола, сполоснуть кофейник и поставить его на место, когда раздался звонок.

Он пошел открывать.

— Я кое-что забыла, — сказала она.

— Что? — спросил он.

Она подняла руку и провела ладонью по его лбу.

— Как ты выглядишь.

Он притянул ее к себе. Ее кожа. Запах. Он падал, и это было чудесное, головокружительное падение.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Хочу заняться с тобой любовью.

— А я с тобой.

Они отпустили друг друга. Посмотрели друг другу в глаза. Внезапно все стало таким торжественным, и на мгновение ему показалось, что она раскаивается. И он сам раскаивается. Потому что это было чересчур, да и чересчур быстро. И чересчур много было всего другого, слишком много лишнего, слишком много прошлого, слишком много разных веских доводов. Но она все равно взяла его за руку, почти боязливо, прошептала «пойдем» и стала подниматься по лестнице. Он шел за ней.

В спальне было холодно и пахло родителями. Он включил свет.

Большая двуспальная кровать была убрана, на ней лежало два одеяла и две подушки.

Харри помог ей поменять постельное белье.

— На какой стороне он спал? — спросила он.

— Вот на этой, — показал Харри.

— И он продолжал спать тут, когда ее не стало, — сказала она словно себе самой. — На всякий случай.

Они разделись, не глядя друг на друга. Забрались под одеяло и там встретились.

Сначала они просто лежали, прижавшись друг к другу, целовались, пробуя друг друга на вкус, осторожно, словно боялись что-то разрушить раньше времени. Слушали дыхание друг друга и шорох автомобильных шин под окнами. Потом поцелуи стали жадными, прикосновения смелыми, и он услышал у самого уха ее хриплое, возбужденное дыхание.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет, — простонала она, ухватила его твердый член, приподняла бедра и хотела направить его в себя, но он убрал ее руку и вошел в нее сам.

Она не издала ни звука, лишь судорожный вздох. Он закрыл глаза, лежал неподвижно и только чувствовал себя в ней. Потом начал осторожно двигаться. Открыл глаза, встретил ее взгляд. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Поцелуй меня, — прошептала она.

Она обхватила его язык своим, с внутренней стороны он был гладким, а снаружи шероховатым. Быстрее и глубже, медленнее и глубже. Не выпуская его язык, она перевернула Харри на спину и села на него верхом. Она сильно прижималась к его животу всякий раз, когда опускалась на него. Потом выпустила его язык, откинула назад голову и хрипло застонала. Два раза — глубокий, звериный звук, который становился все громче, а потом ей не хватило воздуха, и она снова замолчала. Горло раздулось от крика, который не находил выхода. Он поднял руку, положил два пальца на голубую артерию, бившуюся у нее на шее.