— Что ты! У меня голова болит. — Она внимательно посмотрела мне в глаза и, кажется, поверила.

— Жениться надо, болеть не будешь. Так добры люди советуют. Невеста присмотрена?

— Есть. Собиралась на днях приехать. Приезжала раз — да неудачно. Сейчас надо по-хорошему...

— Как неудачно? — Нюра удивилась и приподняла голову.

— Погостила мало. Какой-то час. Тут и рассмотреть не успели.

— Ну че, гости да гостей. Приедет — так к Федору перейду или к Марусе. Ночевать пустят.

— Зачем ты, Нюра! Не обижай...

— Я же так, так... Люблю попытать. Откуда узнать, каким боком ко мне прийдешься — задом ли передом. Скажешь: нянька — не велика родня. Бывают всякие люди — и таки бывают. Ну ладно, поехали-проехали... А как ее зовут?

— Алей.

— Алентиной? А то еще Аллы бывают. А парни все Юрики пошли, у кого парнишка — и сразу Юрик. По Гагарину ложат. — Она засмеялась, но сразу осеклась, нахмурилась, что-то вспомнив. — Вот что, Васяня, пойдем-ко к Федору. Десять лет без малого поил, кормил меня. Там и чаю пошвыркам, а обедать сюда.

...И вот уж подходим к Федоровой ограде.

— Че-то никто на бежит к нам, — посмеивается Нюра, но перед самыми воротами внезапно останавливается.

— Ты первый заходи, — говорит с испуганной робостью и отступает назад. Я удивлен. Потом смешно стало.

— Вроде за родню был, а теперь юбку поджала?

— Был да сплыл. А вдруг не узнает. Прошлый раз заходила, так еле узнал.

Открываем дверь. В избе пусто. Проходим дальше, в горницу. Здесь тоже тихо, вроде человеком не пахнет. Оглядываемся. Глаза плоха привыкают к сумраку. В углу на кровати лежит тоненький спящий старичок. Федор и есть. Я стучу громко ногами, и он просыпается.

— Входи, Василей, не топочи. Кого это с собой приволок?

— Спрос! — кричит Нюра и поправляет на голове платочек, но прячется на всякий случай за мою спину.

— И спрос — не грех и узнать хочу, — бормочет Федор и спускает ноги с кровати. И тут Нюра совсем осмелела, сделала шажок вперед, приподняла шею и сделала ее набок с каким-то гордым наклоном.

— Выпрямись, Федор Петрович. Поглядеть на всего желаю... Как сыновья твои? Как хозяйство?

— А-а сыновья, какой палец не кусни — все больно, — морщится Федор и в упор смотрит на Нюру, еще сильней морщится. — Кто ты така?.. Постой, постой, ай да девка-лукавка. Ну-ко, сообрази, что сперва было: земля ли, небо?

— По небу не летала, а по земле хожу. Выходит, земля.

— Тогда не знала и теперь не знашь. Ну, здорово, Нюрка. Как ехала, кого видала? — Он не сводит с нее глаз, и я чувствую в нем какое-то напряжение, а может, это кажется, но только уж очень подозрительно быстро шевелятся у него пальцы на руках, да и глаза не стоят на одном месте — бегают растерянно и просительно, хоть голос и бодрится.

— Рассказывай, че видела. На чем везли, поди, по воздуху? Не по воздуху. Спасибо, не забываешь... А вижу я — старишься ты, покормушечка, а а мы молодем. — Он отошел в угол, вытянул из-за тумбочки папироску, и сразу обволок нас жиденький, едкий, одеколонный дымок. Нюра, к моему удивленью, совсем расхрабрилась, обошла кругом горницу, даже под кровать заглянула и нахмурилась.

— Грязина. Бабу-то опять схоронил?

— А умирают, черт их бей, двоих перепрыгнул и не ушибся. Теперь сам за бабу... А ты еще пол понюхай, давай понюхай! — неожиданно рассердился Федор, но быстро отошел и сказал совсем тихо и примирительно; — Быстро жо ваш брат линят. Я теперь на тебе и жениться могу. Пошла бы?.. Ну че схохотнула?

— Федор Петрович, не болтай, не надо. А то заворотимся, — обиделась Нюра и сразу погрустнела. Потом взглянула на меня, не решаясь что-то сказать.

— Не сердись, Нюрка. Я за всяко просто. Да и дело мое сиротское, сама видишь. А сыновья мне не пишут. Оба шоферят, в Тюмень убрались... Свое хозяйство у каждого. Да и бабы обоим попали, ах, ба-а-абы! Стары штаны на вехоть не выпросишь, — Федор воткнул папироску в кадушку с фикусом и пошел в избу.

— Надо покормить вас.

— Мы ели, — соврала Нюра и мне наступила на ногу. Но он не расслышал, уже гремел тарелками, и мы прошли в избу.

Федор повеселел:

— За вкус не хвалюсь, а горяченько да мокренько будет. — Налил две тарелки ухи с верхом. В тарелке плавали большие разваренные караси.

— Сам уж не ем — надоела уха. А че, покормушечка, грех небольшой, если выпьем с Василеем и тебе нальем?

— Ох, Федор Петрович, бога поминашь, а изменишь? — засмеялась Нюра.

— У меня свой бог, ручной, зубовской. — И он полез в тумбочку и достал поллитровку. Сверху отпито, но до середины — далеко. Разлил в три стакана, Нюре всех меньше, еле дно закрылось, но она все равно заупрямилась:

— У меня желудок, товарищи дорогие. Как бы рак не подскочил?..

Но Федор опять не стал ее слушать, весело подмигнул мне и радостно выпалил:

— Ох и рак — с боку бряк. Поехали, орава!!

— Не запряг — не понужай, — сказала тихо Нюра, но все равно подчинилась. Запрокинула назад голову и подняла стакан. Пока пила, даже не поморщилась, только цепко схватилась ладонью за кромку стола. В щеки ей кинулись пятна, и губы задергались, еле остановила их, и когда остановила — улыбнулась виновато, мучительно: — С собакой ляжешь — с блохами встанешь?