«Я так близок к успеху», — подумал Дэвид.

Когда у него зазвонил сотовый и он, взглянув на определившийся номер, увидел код Рочестера, ему показалось, что у него случится сердечный приступ. Это из лаборатории; Дэвид попросил сообщить ему предварительный результат и оставил свой номер. Он чувствовал, что просто не сможет вскрыть полученный по почте конверт, не имея понятия, что находится внутри, черт побери, особенно если за ним украдкой будет наблюдать вся редакция.

— Банджакс слушает.

— Здравствуйте, мистер Банджакс, это Джереми Клири из «Донекса».

— О, здравствуйте, — ответил Дэвид дрожащим голосом, ощущая, как бешено колотится сердце. — У вас есть для меня информация?

— Есть.

— Тогда, мистер Клири, выкладывайте, что вы нашли.

Сердце Дэвида пустилось в сумасшедший пляс.

— Мы ничего не нашли.

И это все?

Что значит «ничего»?

— Простите, не понял. Я не разбираюсь в вашей терминологии. Это хорошо или плохо? Фотография подлинная или нет? Это подделка?

— О, вижу, вы плохо представляете себе специфику нашей работы.

— Я в ней абсолютно не смыслю. Ничего — это хорошо или плохо? От этого зависит многое.

Дэвид не стал упоминать, что работает в «Таймс», так как не хотел влиять на заключение экспертизы. Он представился просто как Дэвид Банджакс, сотрудник некой вашингтонской конторы.

— Ну, мы ищем рекурсивные несоответствия. Мы изучаем фотографию с помощью электронного микроскопа, инфракрасного сканнера, анализатора спектра, даже оцифровываем ее, превращая в звуковые волны, и ищем шум. Вот что вы покупаете за свои деньги.

— Хорошо, то есть «ничего» означает… что фотография подлинная?

Дэвид затаил дыхание.

— Мы не оперируем терминами «подлинная» и «неподлинная». Вы получаете от нас заключение о цифровом криминалистическом исследовании. Мы изучаем целый ряд параметров, например однородность изображения, характер соседних точек отдельных элементов. Исправленные изображения обладают разительным отличием на границе между измененным элементом и соседним оригинальным фоном. Мы анализируем длину теней, цветовую насыщенность; измеряем освещенность и проверяем, соответствует ли она различным частям изображения. Мы заглядываем в зрачки людей, смотрим на появляющиеся в них отображения и определяем, соответствуют ли они остальному снимку. Мы ищем, нет ли повторяющихся участков — элементов, настолько похожих друг на друга, что они, вероятно, скопированы с одного и того же оригинала. Кроме того, мы исходим из тезиса, что любая подлинная фотография обладает некоторым уровнем шума и он постоянен для одного снимка. Введение в изображение инородного элемента изменит характер и уровень шума, что невозможно различить без аппаратуры. Если бы у нас был исходный негатив, мы смогли бы исследовать и дополнительную информацию.

— Но фотографии хватило, чтобы сделать предположение?

— Наши эксперты не делают предположений. Они измеряют, оценивают, рассчитывают и сообщают о том, что им удалось обнаружить. В данном случае они не обнаружили ничего.

— Значит, ничего — это хорошо?

— Это значит, что все проведенные тесты не показали никаких рекурсивных несоответствий, говорящих о том, что с фотографией проводились какие-либо манипуляции. Достоверна ли она? Это решение принимать вам, исходя из конкретного контекста. Тут речь уже об истории фотографии, о том, каким образом она к вам попала, заслуживает ли ее источник доверия. Это не по нашей части. Мы лишь выдадим официальное заключение, которое в случае необходимости подтвердим в суде, и оно будет гласить следующее: мы не нашли никаких признаков того, что фотография была каким-либо образом подправлена. Если для вас это равнозначно определению «подлинность», мистер Банджакс, то фотография подлинная.

— С ней никто не химичил?

— Этого я вам никогда не скажу. Я скажу вот что: с тем оборудованием, которое установлено в нашей лаборатории — а оно лучшее в стране из того, что доступно для коммерческого использования, — мы не выявили никаких признаков рекурсивных несоответствий.

— Для меня это означает подлинность.

И для «Таймс» это также будет означать подлинность.

Внезапно воздух вокруг стал сладостно-прохладным, и дышать им сделалось необыкновенно приятно.

«Есть! — подумал Дэвид. — Он у меня в руках. Я завалил Ника Мемфиса».

День выдался нерадостным, но для оперативной группы «Снайпер» все последние дни после отстранения Ника и появления Робота были серыми. По имени и фамилии никто Робота не называл; предположительно он обладал теми же человеческими качествами, что и все вокруг, только никак их не проявлял. Робот был особым кризисным менеджером: директор направлял его туда, где возникали проблемы, давая команду устранить эти проблемы и тех, кто их создает. Как правило, Робот действовал не слишком-то приятными методами. Подобно своему неодушевленному тезке, он добивался цели с механическим скрежетом и лязгом; поговаривали, что он способен проходить сквозь стены и при необходимости испускать кулаками чудодейственные энергетические лучи.

И дело было вовсе не в том, что Робот, получив новое задание, вступил на тропу войны — он никогда с нее не сходил; вся его карьера, весь жизненный путь представляли непрерывную тропу войны. В один прекрасный день сам Робот получил от директора нагоняй по поводу окончательного отчета о расследовании группы «Снайпер», и, поскольку составлять этот отчет должна была пара Чендлер и Филдс, а из Филдса писатель хреновый, ответственность полностью легла на Чендлер, и девушка чувствовала, как на нее давит бездушная скрежещущая машина.