Гурдже удивленно посмотрел на него.

— Нет?

— Нет. Слишком опасно. Империя похитила бы меня и сделала бы самое основательное вскрытие, какое вам доводилось видеть. Хотите узнать, что внутри у культурианца? — Он закрыл глаза. — Мне пришлось удалить почти все, а потом, когда я прилетел сюда, позволил империи провести всевозможные тесты, сделать какие им нужно анализы… сделать все, что они хотели, иначе был бы дипломатический инцидент — исчезновение посла…

— Понятно. Я вам сочувствую, — Гурдже не знал, что еще тут сказать. Он честно не догадывался ни о чем таком. — Значит, все те гормоны, что вы советовали мне секретировать…

— Сплошные догадки и воспоминания, — сказал За, по-прежнему не открывая глаз. — Просто пытался вести себя по-дружески.

Гурдже почувствовал смущение, чуть ли не стыд. Голова За снова откинулась назад, он захрапел. Внезапно его глаза открылись, и он вскочил на ноги.

— Ну, мне пора, — сообщил он.

Гурдже показалось, что За изо всех сил пытается овладеть собой. Он стоял, покачиваясь перед Гурдже.

— Не вызовете мне воздушное такси?

Гурдже вызвал. Несколько минут спустя, получив от игрока через охранников разрешение совершить посадку на крыше, аппарат забрал мурлыкающего себе под нос Шохобохаума За.

Гурдже посидел некоторое время (вечер сгущался, зашло и второе солнце) и вдруг стал наговаривать послание Хамлису Амалк-нею; он благодарил старого автономника за браслет-орбиталище, который все еще был у него на руке. Длинное письмо он отправил также Йей, рассказав обоим, что с ним произошло после прибытия на Эа. Он не стал приукрашивать игру, в которую играл, или саму империю — он только спрашивал себя, какая часть правды будет понятна его друзьям. Потом он просмотрел на экране кое-какие варианты и обговорил с кораблем план игры на следующий день.

Он подобрал оставленную Шохобохаумом За чашу, увидел, что в ней осталось еще несколько глотков, понюхал жидкость, поморщился и попросил поднос все убрать.

На следующий день Гурдже добил Ло Весекиболда Рама, причем его стиль пресса назвала презрительным. Присутствовал и Пекил — почти такой же, как вчера, не считая забинтованной руки на повязке. Он порадовался за Гурдже, который остался цел и невредим. Гурдже в ответ посочувствовал Пекилу в связи с его ранением.

В шатер, где проводилась игра, и обратно их доставил самолет — Имперская канцелярия решила, что, передвигаясь по земле, Гурдже подвергается слишком большой опасности.

Вернувшись в модуль, Гурдже обнаружил, что между этой и следующей играми не будет перерыва. Бюро игр направило ему письмо, сообщая, что первая из десяти следующих игр начинается на следующее утро.

— Я бы предпочел отдохнуть, — признался Гурдже автономнику.

Он принимал плав-душ, повиснув в середине антигравитационной камеры, где струи воды били со всех сторон, а потом вода засасывалась через дырочки в полусферической внутренней поверхности. Специальные мембраны препятствовали попаданию воды в нос, однако, разговаривая, Гурдже все же производил небольшие брызги.

— Это понятно, — сказал Флер-Имсахо своим скрипучим голосом. — Но они пытаются утомить вас. И конечно же, это значит, что вам будут противостоять лучшие игроки — те, кто сумел добиться быстрых побед.

— Это и мне пришло в голову, — сказал Гурдже, едва различая автономника сквозь брызги и пар.

Он спрашивал себя, что случилось бы, не будь машина доведена до совершенства: если бы в нее попала вода? Он неторопливо перевернулся через голову в хлещущих струях воздуха и воды.

— Вы всегда можете подать протест в Бюро. Я думаю, это несомненная дискриминация.

— Да, это так. Меня дискриминируют. Ну и что?

— Протест может пойти вам на пользу.

— Так подайте его.

— Не говорите глупостей. Вы же знаете, что они меня игнорируют.

Гурдже закрыл глаза и начал напевать себе под нос.

Одним из противников Гурдже в десяти играх был тот самый жрец, которого он побил в первом туре, — Лин Гофорьев Таунсе, одержавший победу в утешительных играх и вернувшийся в главную серию. Гурдже посмотрел, как жрец входит в зал развлекательного комплекса, где должны были состояться игры, и улыбнулся. Он время от времени практиковал этот азадианский мимический жест — бессознательно, а не как ребенок, пытающийся подражать выражению лиц взрослых. Внезапно Гурдже показалось, что для такого жеста сейчас самое время. Он знал, что правильно у него не получится — просто его лицо было устроено не так, как у азадианцев, — но мог подражать им достаточно умело, чтобы его мимика не выглядела двусмысленно.

Но Гурдже знал, что, верно переданная или нет, эта улыбка говорила: «Ты меня помнишь? Я тебя побил один раз и теперь с нетерпением жду возможности повторить».

Улыбка самодовольства, победы, превосходства. Жрец попытался улыбнуться в ответ, но неубедительно, так что скорее получился сердитый оскал. Он отвернулся.

Гурдже испытывал подъем, воодушевление, горел желанием играть, и ему приходилось сдерживать себя.

Восемь других игроков, как и Гурдже, выиграли свои матчи. Трое были из Адмиралтейства или Военного флота, один — армейский полковник, еще один — судья, трое — чиновники. Все были превосходными игроками.