— Какова же настоящая Мануэла?

— Это человек с удивительным чувством юмора, очень благородный, честный и прежде всего необычайно тонкий. Она прячется за блестящими афоризмами, интеллектуальным фехтованием, вульгаризмами. А под этой оболочкой — трогательная застенчивость и почти детская впечатлительность, трогающая меня до глубины души. В это верится с трудом, но у Мануэлы очень ровный и постоянный характер, и обычно она напоминает веселого дельфинчика.

— У вас есть собственный язык, только для двоих?

— Конечно, есть. Чаще всего непечатный. Еще у нас есть две интимные тетрадки, в которые мы записываем всякие вещи, не предназначенные для чужих глаз. Одна — своего рода судовой журнал наших отношений. В нее мы записываем кое-что из того, что происходит с нами и вокруг нас. Вклеиваем фотографии, билеты, счета из отелей… Вторая книжечка предназначена для всяких гадостей. Туда попадают неприличные стишки и анекдоты. Подобного материала набралось уже столько, что, пожалуй, пора подумать о его опубликовании.

— С чем бы ты сравнил ваш союз?

— С легким дыханием. Перестанешь дышать — перестанешь жить.

Август

Август — тридцать одна версия одного дня. Встаю, завтракаю и в девять — за работу, то есть на компьютерные галеры. До четырех-пяти пишу сценарий «Городка», потом прогулка, пустоголовье, телевизор. После того как целый день пишешь, на чтение уже не остается сил, буквы вызывают тошноту. Я не жалуюсь — все-таки осталась жива. В сентябре захлопну крышку лэптопа и — свободна. Не надо будет кропать тексты для газет, поспешно заканчивать книгу.

Мы собираемся куда-нибудь поехать. Целое лето то работали, то «болели». Уговариваю Петра отправиться на берег Индийского океана. Однако лететь полдня мы не в состоянии. Четыре часа в самолете — и я готова выть волком, а Петушок — грызть иллюминатор.

Придумываю маршруты с пересадками. Хочется посмотреть Израиль, Петр не бывал в Катманду, а финишем могла бы стать северная Австралия. Ничего не выйдет, — подсчитывает расходы мой благоразумный Петушкин. К тому же у него только две недели отпуска. Останавливаемся на Греции: близко, тепло и необязательно валяться на пляже — есть что посмотреть.

Я в полуобморочном состоянии, собираюсь перекусить, не отходя от компьютера. Откусываю кусочек зеленого помидора. Не успеваю проглотить — накатывает тошнота. От такого помидора и помереть недолго! Перехожу на сухарики и чай. Через два дня снова: голод, тошнота. Ничего не болит, но откуда мне знать, каким образом напоминают о себе желчный пузырь или поджелудочная железа? Петушок в отчаянии:

— Выкини свои травы, забудь о диетах! Начни нормально питаться, ты уморила себя голодом, теперь пожинаешь плоды.

Я выбрасываю. Никакого результата.

По вечерам ходим за грибами. Боровики сказочные, высотой по колено. Петушок научил меня отличать белые — шляпка у них похожа на хорошо пропеченную булочку. Боровики разные: на берегу озера — светлые, под холмом — кривоногие. Они стремятся к людям, вместо того чтобы сидеть где-нибудь в чаще, вылезают на тропинки. Собираю грибы, стараясь не вспоминать о тошноте, температуре. К врачу пойду через неделю, в Польше. Сейчас нет времени, надо закончить сценарий «Городка». Киностудия отсрочек не дает.

По ночам обзваниваю знакомых, пытаясь разузнать хоть что-нибудь об этих тошнотворных симптомах.

— Дорогая моя, ты заработалась. Это называется истощение, — считает моя дантист-трудоголик. — В один прекрасный день просыпаешься — и не в силах рукой пошевелить. Этим страдает пол-Швеции.

— Да я могу с утра до вечера пахать.

— Это тебе только так кажется, возраст уже не тот… наступает момент… щелк — и конец.

А Беата утверждает, что я беременна.

— Да нет, это, во-первых, невозможно, во-вторых, меня тошнит целый день, а не только утром, да и ясновидящая обещала только через два года… помнишь? Все, что она предсказала, сбылось.

— Тогда что с тобой?

— Беата, не знаю, я никогда в жизни так себя не чувствовала. Помесь желтухи и безумия. Ложусь спать в девять, даже не ложусь — падаю бревном. Нет сил двигаться, температура какая-то странная, под тридцать семь. Да, знаешь, позавчера мы ездили в «Икею», купили цветочные горшки и тахту. Как гляну на эти горшки, делается нехорошо. Вообще не могу смотреть на некрасивые вещи, к горлу подступает. А эта тахта… она меня отравляет. Такой странный запах, химический. В магазине она не воняла.