Своей смерти я не боюсь, я ей доверяю. Однажды она предстала передо мной в виде зверя — воющей боли, молящей о кончине. Зверя, потому что пригвожденное болью тело по-животному извивается и умоляюще скулит.

В другой раз смерть была бесплотным, совершенно невесомым полетом. Воспоминание, сохранившееся о том мгновении, — словно кость, которую я обречена грызть до конца своих дней, тоскуя о настоящем мясе.

Поля возникла помимо моей воли, из моей нежности. Моя совесть чиста: за меня приняла решение более мудрая, более сильная природа, в распоряжении которой клыки и когти. Сначала она защитит Полю, а потом загрызет.

Фигурки из храма Шивы с Бали. Припеченные к скале солнцем. Кали, совокупляющаяся своим коровьим открытым влагалищем и одновременно пожирающая людей, оказывающихся в ее зубастой пасти. Она не жестока и не сладострастна. Распахнутая женственность самки.

3 декабря

В лесу заплесневевшая трава. Белые старческие кудельки. Снега к праздникам не предвидится — лишь сугробы плесени.

Беременность сродни шизофрении. Ем, хожу, думаю (для себя) и вынуждена есть, ходить и думать за Полю. Я не люблю молоко, но выхлебываю каждый день по поллитра, мучаясь потом от изжоги. Не хочется вылезать на улицу, но ребенку нужен кислород. Да еще и разговариваю сама с собой, поглаживая живот.

Французская книга о генетике и мифах: мадам профессор эмбриологии размышляет, в какой момент в клетку проникает судьба. Быть может, случайность и есть поэзия необходимости?

Отваливаюсь от компьютера в восемь. Небольшая температура, тошнота.

Полулежа смотрю телевизор. Дискуссия по-шведски. Вопрос — и короткое, утвердительное, подтверждающее «угу». Им жаль тратить свое тепло, выдыхая «да-а-а». Это «угу» всасывает вопрос собеседника, затягивается им, словно пробуя на вкус. По-польски — голое, отталкивающее «tak» [79] . Тут же украшаемое жестом, гарниром из «конечно, разумеется». «Я согласен с тобой, договорились». По-шведски же: «Ты прав, но я эту правду стыдливо проглочу». Угу.

4 декабря

До возвращения на галеры — полчаса покоя: завтрак, третий канал, музыка. Ставлю новую пластинку, «Голоса дельфинов».

— Звуки дельфиньего дворика, — комментирует Петушок.

Спустя мгновение Поля, тоже в своем роде дельфинчик — обитающее в воде млекопитающее, — принимается быстро плавать, панически нырять. Все более судорожно. Испугалась посягнувшего на ее территорию конкурента? Я выключаю проигрыватель. Кто его знает, что она там слышит, чего не любит. Сквозь толщу околоплодных вод этот писк мог напугать ее или пощекотать. Человеческое ухо различает только посвистывания — а что еще записано на этой пластинке? Ультразвуки? Дантист не хотел пользоваться при мне ультразвуковой бормашиной — вредно для малышки.

После «терапевтического контакта с дельфинами» Поля не давала мне покоя, шныряла под ребрами, била по мочевому пузырю. Осторожненько, но по ее меркам — это вроде маршировки по желудку. Дельфиньи матери уводят своих непослушных детей на дно и там обзывают плохими ультразвуками. Я послала ей ультрамысль — зайка, успокойся, мамочка работает. Не помогло, живот немел до конца дня.

Я не в состоянии ничего делать. Уже неделю приходится отходить от компьютера и укладывать себя на кровать. Откладывать в сторону себя самое: голова работает, но нет сил шевелить пальцами.

В Польше забастовка медсестер. Что-то вроде восстания женщин или рабов. За месяц они зарабатывают столько, сколько их шведские коллеги за одно ночное дежурство. Моя мама работает тридцать пять лет, она старшая медсестра — два инфаркта и нищенская пенсия. Красные и черные горизонтальные полоски на сестринских шапочках этих голодающих девушек символизируют уровень их жизни. За чертой, за пределами нормы. По вине своего призвания.

Брачные объявления в местной газете. Мужчины красивы и хорошо обеспечены. Женщины — интересны, стройны и образованны (особенно русские), кроме одной: средних лет, ищет лысого энергичного толстяка. О себе пишет, что особой красотой не отличается, несколько примитивна.

Заглянула в зеркало: не «посмотрелась» — в ванной оно слишком маленькое, — а именно заглянула, чтобы увидеть живот. Мне стало не по себе: вот мое лицо, обычное, а внизу обрезанная зеркалом вторая, выпуклая половинка. Словно приставленная из иллюстрации к газетной статье — фотография какой-нибудь модели или актрисы, позирующей в обнаженном виде, с материнским животом. Когда-то я прикладывала подушку, выгибалась, примеряя перед зеркалом воображаемую беременность, — все мы в это играем. Теперь мне по-настоящему неловко: неужели это я, худышка, становящаяся матерью? Уже не маскарад, а серьезная округлая вещь, катящаяся своим чередом, оставляя меня далеко позади. Именно так это и выглядит: впереди живот, а за ним я — пытаюсь поспеть со своими чувствами, планами на будущее.

5 декабря

Я ни в чем не уверена — на что мы будем жить, где… Все висит на телефонном проводе. Нам никак не удается договориться. Каждый тянет в свою сторону: я — к мифической Польше, Петр — к тоскливой Швеции.

— Конечно, я в любой момент приду на твои похороны, только позови, — злюсь я на Петушка. — Останусь здесь и буду любоваться на твои синяки под глазами после ночных дежурств.

Пьяный от усталости, ты просыпаешься после обеда, уже в темноте, и догораешь до вечера, до работы.