— Он не смог получить образования. Только пять классов закончил. Его это смущает. Он говорит, что из-за этого его гонят с любой работы. Поэтому, когда он видит, как ты читаешь, как тебе это легко и просто дается…

Рэчел никогда не могла понять причины враждебности отца по отношению к ней. Иногда она отрывала взгляд от своей работа, — а заниматься она могла чем угодно: мыть посуду, штопать, готовить обед, — и обнаруживала, что отец наблюдает за ней с мрачным, непроницаемым выражением лица. В руках он, как правило, держал банку с пивом или, в дни получения пособия, стакан виски. Она чувствовала на себе взгляд его водянистых глаз, и ей почему-то становилось жутко.

Он был ее отцом, но, как ни странно, совершенно чужим человеком. Они прожили четырнадцать лет, но она не знала его. Она готовила ему обед, стирала его белье, слышала, как он моется в душе, но при этом он оставался незнакомцем. Как утверждали романы, она должна была быть его маленькой девочкой, но он попросту не замечал ее. Он приходил и уходил, когда ему вздумается, просыпался, стеная и ругаясь, потом отправлялся бог весть куда, а мать весь день обеспокоенно посматривала на часы и то и дело раздвигала занавески.

Лишь два года назад, когда ей было двенадцать, Рэчеа поняла, что мать боится его. Нельзя сказать, чтобы это ее сильно поразило. То, чему Рэчел была свидетельницей еще маленькой девчушкой в подгузниках, повторялось с тошнотворной регулярностью. Звуки ботинок, шаркающих по дощатому полу, дверь в спальню, захлопнутая с такой силой, что от этого ходил ходуном весь трейлер, затем голос матери, тихо умоляющей о чем-то безрезультатно, потому что после слышались удары и в конце концов причитания. На следующее утро на лице миссис Дуайер виднелись синяки, отец исчезал на три-четыре дня. Рэчел наблюдала за всем широко открытыми, непонимающими глазами, переживала молча, потому что так же молча переживала мать. Обе они, и дочь и мать, не думали о том, что ситуация может измениться.

И потом — он никогда и пальцем не тронул Рэчел.

Сейчас она замерла у плиты и слушала, как звук мотора сливается со звуком дождя. Кто-то крикнул: Спокойной ночи. Зачавкала грязь под колесами, звук мотора стал затихать. Шаги на деревянных ступеньках. Наконец кто-то стал дергать дверную ручку.

Внезапно Рэчел испугалась. Было ли это из-за дождя? Или потому что у нее болел желудок, потому что она почувствовала себя слабой женщиной? Она прислонилась спиной к кухонной стойке и с бьющимся сердцем смотрела на дверь.

Она уже знала, что это не мать.

Дверь распахнулась, и она затаила дыхание. Дэйв Дуайер, покачиваясь, стоял в дверном проеме, затем он как бы упал внутрь, закрыв за собой дверь. Он не посмотрел на Рэчел, кажется, даже не заметил, что она здесь. Вода стекала с него ручьями. Он пошел к шкафчику, достал бутылку, потом уселся на потрепанный диван.

Когда он отшвырнул в сторону одну из ее книг, Рэчел сказала:

— Не трогай! — И тут же пожалела об этом. Его налитые кровью глаза наконец заметили ее.

— Что такое?

— Это библиотечная книга. Если я верну ее испорченной, мне придется платить за нее.

— Платить! Да что ты знаешь о деньгах! — заорал он. — Да ты просто тунеядка! Если бы не я, ты бы с голоду умерла. Такая взрослая девка, как ты, должна иметь работу.

От страха она потеряла дар речи.

Он прищурил глаза, как будто видел ее в первый раз.

— Кстати, сколько тебе лет?

— Ты должен знать, папа.

— Ты должен знать, папа, — передразнил он. — Сколько тебе лет, я спрашиваю?

— Четырнадцать.

Брови у него поползли наверх.

— Правда? — Он оглядел ее с головы до ног. Рэчел сразу вспомнила, что на ней шорты и нескладная блузка с оторванной пуговицей, а ноги босые.

— У тебя есть парень, Рэчел? — спросил он, удивив ее. Парень! Как она могла встречаться с мальчиками, если целыми днями просиживала, запертая в трейлере? Кроме того, мальчишки со своими прыщами ни в какое сравнение не шли с разбойниками и римскими центурионами.

По какой-то причине ее молчание рассердило его. Или, может быть, дело было в ее страхе. Как, например, некоторые собаки очень заводятся, когда показываешь, что боишься их.

Он встал на ноги, она отодвинулась на сантиметр.

— Ничего себе, — пробурчал он, — девчонка боится своего собственного отца.

Она решила изобразить смелость.

— Т-ты меня не запугаешь.

— Запугаешь! — повторил он со смешком. — Вы только послушайте ее! Вечно умными словами говорит. Ну что, умные слова любишь, девочка?