— Хорош талант, которым интересуются молоденькие девочки! — сказал Тамарин. — Продолжайте, Федор Федорыч.

 — Талант остается талантом, да вкусы меняются. Впрочем, я, может, и ошибаюсь; но обещаюсь обстоятельно решить вопрос перед вашим отъездом и даже, если хотите, подкреплю его теорией.

 — О вкусах, — прибавил Островский. — Мой вкус, например, не мешать вина с водой, а есть люди, которые совсем другого мнения; но о вкусах не спорят, и я с ними не спорю и вам то же советую.

Тамарин усмехнулся своей невеселой, равнодушно насмешливой улыбкой, Федор Федорыч с наслаждением принялся курить сигару, как чело век, отдыхающий после тяжелого труда. Подали чай, и некоторое время только слышен был стук опускаемых стаканов, да дым сигар и папирос вился между молчаливыми собеседниками и длинными струями тянулся в ярко топившийся камин. Но Островский не мог сидеть долго молча и первый заговорил:

 — Ты вовремя приехал, Тамарин. Варенька Имшина на днях переезжает сюда. Уж не списались ли вы?

 — Ба! — сказал Тамарин таким тоном, который ровно ничего не говорил.

 — Она уже здесь — вчера еще приехала, — сказал Федор Федорыч.

 — Быть не может! Как же я не знал этого?

 — Странно, а справедливо: мне Иванов сказывал.

 — Ну, ему как не знать: он целое лето пробыл около деревни Имшиных.

Тамарин взглянул искоса на Островского, потом спросил, как будто нехотя:

 — Кстати, каково живет она?

 — Ну, об этом опять надо спросить у Иванова; а впрочем, хорошо: с полдюжины детей уж есть.

 — Слухам должно верить вполовину, — заметил Федор Федорыч, — а для князя можно сделать исключение и убавить втрое.

 — Все равно: коли нет, так могут быть. Где ж мне чужих детей помнить! сказал Островский.

 — А Иванов — что это такое? — спросил Тамарин.

 — Ничего, деловой человек... Разве ты не знаешь, что Ивановы во всяком городе водятся: ну, и здесь есть Иванов.

 — Таких, как этот, однако ж, немного, — заметил Федор Федорыч.

 — А что, он много побед делает? — спросил Тамарин с насмешкой.

 — Лучше этого, — отвечал Федор Федорыч, — он их вовсе не ищет.

 — Довольно неглупое средство, чтоб иметь успех.

Федор Федорыч ухмыльнулся довольно зло, но Тамарин не заметил этого. Его перебил Островский:

 — Не догадывайся, пожалуйста, Тамарин, или твоя проницательность будет пользоваться одинаковой репутацией с моим кредитом. Иванов столько же похож на волокиту, как мы с тобой на скромников...

 — А Варенька?

 — Ну, это еще дело темное, а догадываться можно: ты знаешь лучше других, что значит прожить лето в соседстве...

 — Ты, кажется, напрашиваешься, чтоб я тебе запел арию из Роберта: «Ты мой спаситель". Это старо, Островский. Но, чтобы не быть не благодарным, я тебя попотчую моим дорожным ромом, и пожалуйста, считай меня расквитавшимся.

 — Принимаю условие охотно, охотно принимаю и даже нахожу, что ты сегодня немного великодушен: не растрясло ли тебя?

 — У меня венская коляска, да у нас нынче и шоссе очень порядочно. Не Иванов ли им здесь занимается? Вы, кажется, говорили, Федор Федорыч, что он деловой?

 — Очень, да по другой части. Он служит с мужем Марион.

 — Ба! Муж Марион здесь! Что ж вы мне не сказали?! С женой?

 — Да, и с женой. Только будьте покойны: вакансия его друга свободна.

 — Я на нее не мечу, Федор Федорыч, а если бы и имел намерение, так меня Ивановы не остановят: я бывал на скачках с препятствиями.

 — И надо отдать справедливость: хорошо скачешь, друг Тамарин! Ты мне напомнил доброе старое время нашей английской охоты. Но тут страшны не препятствия. Ты знаешь Марион? Чудная женщина!

 — Больше этого: женщина-редкость, — сказал Федор Федорыч, — она еще никогда не любила.

 — Да что ж мы о ней говорим Тамарину: он ее знает лучше нас, — перебил Островский.

 — Ты едва ли не ошибаешься, — отвечал Тамарин, — вам покажется смешно, если я скажу, что мы с ней проходили курс дружбы. Это было очень ново и чрезвычайно забавляло меня.

 — Да, — сказал Федор Федорыч, — в самом деле, это было занимательно, жаль только, что мало развито. Я думал проверить на опыте мое мнение, что дружба есть чувство переходное; но в это время вы заняты были курсом любви с Варенькой, и опыт остался неоконченным.