Четвертую ночь мы не спали. Часть наших войск гуляла и отмечала победу Кумшацкого, а другая часть ждала того, что противник пойдет на прорыв. Однако командиры царя Петра рисковать не стали, хотя постоянно прибывающие к нам дезертиры говорили о том, что положение царевых войск все более затруднительно. Имеется мясо, но готовить его не на чем, есть вода, но ее требуется перекипятить, а дровишек опять таки нет, и от сырой нечистой воды у людей пучит животы и начинается дизентерия.

И вот, еще одно утро. Наши казаки и пехота по-прежнему ожидали прорыва и, наконец-то, Долгорукий и Боур на него решились. Сначала, над вражеским лагерем повисла несвойственная ему тишина, а затем, одновременно, ударило несколько десятков барабанов, и через узкие проходы между рвами в поле повалила огромная масса вражеских солдат. Наши воины к этому были готовы, схватились за оружие, заняли свои заранее отмеченные места, и когда царская пехота подошла к редутам, встретили их дружными залпами.

Все бы ничего, так бы солдаты назад и откатились, но в атаку на врага, без команды ринулось несколько сотен человек, которые оставили свои позиции.

В поле перед пустыми редутами завязалась жестокая рукопашная схватка. Как позже выяснилось, пошедшие в атаку сотни были укомплектованы воронежцами, и их горячность была оправдана. Однако этот их поступок открыл один из редутов, и полководцы царя это поняли сразу, так как кинули на помощь своим штурмовым колоннам все имеющиеся в наличии резервы.

– Никифор, - окликнул меня тогда отец.
– Скачи на левый фланг, и скажи атаману Беловоду, чтобы оказал помощь голытьбе.

– Понял, батя!

Я вскочил на своего верного быстрого Будина, и уже через десять минут передал приказ войскового атамана Беловоду.

– Эй, панове!
– окликнул своих воинов Беловод.
– А что, посчитаемся с помещиками и их псами за кровушку казацкую!? Отобьем лошадок наших, под Крутиково потерянных!?

Запорожцы, которые только и ждали приказа ринуться в бой, откликнулись без промедления:

– Веди, батько!

– Не медли!

– Порубаем вражин!

Атаман поправил два пистоля за кушаком, вскинул над головой саблю и взмахнул ею в направлении редута, на который отступали рассеянные метким вражеским огнем и сильной штыковой контратакой воронежцы.

– Тогда вперед, молодцы!

Толпа запорожцев, среди которых было немало низовых казаков, обнажив оружие, рванулась на выручку голытьбе, и я, несмотря на то, что считал себя спокойным и продуманным человеком, тоже увлекся их порывом, оставил коня на привале, и помчался за ними следом. Успел вовремя, и когда казаки ударили во фланг солдатской штурмовой колонны, как раз в самую гущу боя влетел. Пистолеты мои были не заряжены, но при мне имелся отличный кавказский кинжал, подаренный дядькой Петром и черкесская шашка из отцовских запасов, так что пришлось действовать холодным оружием.

Впереди меня рубился Беловод. И так он мастерски и красиво орудовал саблей, что любо-дорого было посмотреть. Шир-хх! Росчерк клинка, и умирает царский солдат, которому вскрыли горло. Шир-хх! Еще взмах, и еще один падает наземь. Видно, что атаман запорожцев редкий мастер.

Но наблюдать за Беловодом и его работой долго не пришлось. Движение людей вынесло меня на передний край схватки, и передо мной оказался крепкий курчавый парень в солдатском мундире и с ружьем, штык которого был направлен прямо в мой живот. Взгляд у солдатика был шалый, и складывалось впечатление, что сейчас он мало что соображает. Противник ударил меня штыком. На миг, пронеслась в голове мысль, что все, сейчас я умру, а тело действовало так, как было должно. Я подпрыгнул вверх, и немного навстречу противнику. Стальное жало штыка проносится подо мной, а я валюсь на солдата, бью его рукоятью шашки в переносицу, быстро поднимаюсь и рассекаю ему клинком голову.

Без вздоха и вскрика, мой первый настоящий противник умирает, и даже не понимает этого. Я оказываюсь в самой гуще врагов, и чтобы взбодрить себя, кричу так, как некогда кричал Богданов, будучи простым заключенным Лагеря Особого Назначения, который впервые схватился с урками:

– А-а-а, суки! Попишу-порежу! Давай, налетай!

И одновременно с этим, сталь моего клинка проходит по кругу. Пару человек задел, этим отыграл пару секунд, и следом за мной в строй врага вламываются казаки.

– Назад, хлопчик!

Справный казачина с чубом на голове, отталкивает меня за спину. Я порываюсь снова рвануться в бой. Но меня, как какой-то предмет, отодвигают все дальше назад, и вскоре я оказываюсь в тылу. И пока все это происходит, бой затихает. Солдаты откатываются от редута, и я, видя, что в моей помощи здесь никто не нуждается, прихожу в себя и возвращаюсь к своему коню.

Будин чует, что от меня пахнет кровью и смертью. Он пару раз нервно всхрапывает, но я успокаиваю его, и еду к ставке Кондрата.

Кажется, что с момента, как я получил задание передать приказ Беловоду, прошло минут двадцать, а на деле минуло почти полтора часа, так что когда я добрался к высокому взгорку, на котором расположился штаб нашей армии, битва была окончена.

Мы выиграли сражение. Основное внимание противника было сосредоточено на воронежцах и запорожцах, и пока Долгорукий с Боуром кидали на этот участок все свои резервы, верховские казаки Мечетина и бурлаки Павлова атаковали их по флангу, заняли один из проходов в лагерь царских войск и вломились внутрь. Сил у нас было больше, народ не голодал и чувствовал себя уверенно, а потому лагерь противника наши воины взяли без особо напряжения сил. После этого с вражеской стороны продолжали сражаться только те, кому терять было нечего, то есть палачи, слобожане и дворяне со своими холопами. Но таких задавили быстро.