— Значит, эта девица сказала тебе, что они и впрямь должны пожениться?

— Да.

— И она посмела тебе об этом сказать?

— Жюльен написал в письме. Я спросила ее, так ли обстоит дело. Она покраснела, но подтвердила… И… и не знаю, как тебе объяснить, но мне показалось, что это признание ее не слишком смутило.

— Ну и ну! В славное времечко мы живем! Я тебе все твержу об этом. Вот видишь, я оказался прав.

Слегка понизив голос, мать ответила:

— Вот именно. Отчасти в этом время виновато. Если бы Жюльену не пришлось жить по подложным документам, они бы уже давно поженились.

— И все-таки… все-таки… Прийти и выложить тебе этакое! По правде говоря, эта девица… у этой девицы просто стыда нет.

Он чуть было не сказал: «Девица известного поведения». Но удержался.

— Я с ней недолго беседовала, — возразила мать, — но она произвела на меня неплохое впечатление.

— Все же… все же…

Отец осекся. Угадав, что он собирается сказать, мать пояснила:

— Конечно, мне надо было тебя позвать… Но… но я решила раньше переговорить с тобой об этом… А потом, она так торопилась… И так робела со мной…

Гнев отца уже остыл, но он принудил себя повысить голос:

— Должно быть, Жюльен изобразил ей меня как зверя какого. А между тем я еще в жизни никого не съел.

Глаза у матери еще не просохли. Все же она улыбнулась и, нагнувшись к отцу, прошептала:

— Господи, как подумаю, какие в наше время приходят вести. Господи… А сам ты разве не считаешь, что нам еще сильно повезло?

Эта столь неожиданная новость ничего не изменила в ходе событий, и все же тревога, мучившая отца уже несколько недель, немного утихла. Он бы сам не мог объяснить почему, но теперь ему казалось, что ничего более серьезного уже не может произойти. Словно бы война определила каждому меру его невзгод. И он сполна получил свою долю. Тяжелее бремени ему уже не полагалось, и он уповал на то, что более или менее спокойно дойдет по предначертанной ему дороге до конца войны. Будущее все еще было неясно, но отцу чудилось, что с приходом этой девушки качнулся наконец маятник времени, так долго висевший без движения над краем бездны, куда ни сам он, ни мать не решались заглянуть.

Так как настоящей грозы по поводу случившегося не разразилось, мать часто заговаривала о Жюльене, о Франсуазе, о том, что для них следовало бы сделать. Разговоры эти раздражали отца, но он по-прежнему не давал воли дурному настроению. Мать строила всякие планы, и ее речи вносили словно струю жизни в стоячие воды одинокого их существования.

К тому же поражение немцев с каждым днем становилось все более явным. В городке царило лихорадочное оживление. Колонны автомашин с грохотом катили по бульвару и по Солеварной улице. Во дворе Педагогического училища все было в непрерывном движении — отец нередко наблюдал это в щелку ставня их спальни. Робен приходил по четыре-пять раз в день со свежими новостями. В десять утра он сообщал, что союзники вошли в Лион. В полдень говорил, что они пока еще только в Валансе. В четыре часа утверждал, что ночью будет освобожден Париж. А за несколько минут до начала комендантского часа прибегал сказать, что в стороне Алансона завязывается сражение, которое положит конец войне.

— Этот человек совсем спятил, — говорил отец.

— Нет, это мы не как все прочие, — возражала мать. — Сидим в своей норе. Даже новостей не знаем. А все вокруг живут на нервах.

— И какой в этом толк?

Когда отец думал о войне, в нем постоянно боролись два желания: ему хотелось, чтобы война закончилась прежде, чем в их местах развернется сражение, и в то же время он мечтал, чтобы война перебросилась в Германию и немцы испытали бы ее на своей шкуре.

Он знал, что русские уже вошли в Польшу, но это было где-то очень далеко. Так далеко, что он себе даже ясно и не представлял.

Несколько раз Робен сообщал о действиях партизан в горах департамента Юра. После его ухода мать говорила:

— Только бы Франсуаза не попала в эту кашу!

— И что это ей взбрело в голову разъезжать в такое время!

— Видно, нужно было.

— Хотел бы я знать почему!

— Она мне не сказала, но, я думаю, дело было важное.

— Во всяком случае, ясно одно: сейчас вернуться в Лион ей не удастся.

Сказав это, отец заметил, что по лицу матери пробежала тень. Она несколько раз вздохнула, и как-то глухо, словно не желая, чтобы он разобрал ее слова, проговорила:

— Я совсем недолго пробыла с этой девочкой, и все-таки, право же… мне кажется, если б я знала, что она рядом с Жюльеном, на душе у меня было бы спокойнее.

Потом она выдохнула еще несколько слов, которые отец скорее угадал по движению ее губ:

— С виду она куда разумнее его.

Ночи тянулись бесконечно долго, потому что комендантский час начинался в шесть вечера, когда солнце стояло еще высоко в небе. Отец и мать ужинали в полумраке кухни, чуть приоткрыв ставни. Съев свою миску супа, они долго сидели не шевелясь, прислушиваясь к малейшему шуму, вглядываясь в узкую полоску света, которая открывала еще поникшую от зноя листву, звеневшую голосами птиц и гудением мошкары. Порою они могли часами сидеть так без движения, без слов, и лишь время от времени у одного из них вырывался вздох — словно не дававший им выразить иначе, как тягостно бремя этого вечера. Когда из города или с соседних холмов доносился звук выстрела, старики напрягали слух и переглядывались, но затем напряженное ожидание вновь окутывало их еще более плотным покровом тишины.

Однажды вечером они услышали выстрелы совсем рядом со своим домом. Наутро Робен рассказал, что какой-то человек, живший в доме на бульваре Жюля Ферри, был ранен, когда открывал окно в сад.

После этого нескончаемого ожидания старики шли спать. На улице было еще светло. Отец прижимался глазом к крохотному отверстию, которое образовалось в ставне от выпавшего сучка. Ему была видна добрая половина парка Педагогического училища — в лучах заката на красном песке дорожек вытягивались уродливые тени деревьев и кустов. Часовые в касках, сапогах и зеленых мундирах неподвижно стояли по углам здания. Другие вышагивали вдоль стены, которая проходила у подножия сыроварни. Это означало, что были еще третьи, которые шагали метрах в тридцати от дома перед каменной оградой, разделявшей сад Дюбуа и парк Педагогического училища. Каждый вечер, думая об этом, отец воскрешал в памяти образы той, первой войны. Он был тогда на тридцать лет моложе. Мир в те времена был совсем другим, его жизнь — тоже. И, перебирая различные события тех лет, отец старался уснуть. Однако часто сон приходил к нему слишком поздно, после того как он много раз переворошит и исчерпает клубок своих воспоминаний.