Шрифт:
– По-моему, ты уже все решил.
– А ты?
– Я буду ждать. Как всегда.
– Умница, – с облегчением сказал Евгений Рощин. – Понимаешь, Рита, этот брак не продлится долго. Я получу диплом, получу работу в Москве, закреплюсь в театре, и… Годика через три разведусь. Потом женюсь на тебе.
– Хорошо.
– Это все, что ты можешь сказать?
– Она красивая?
– Что?!
Он был в шоке: и это все, что ее волнует?! Красива ли его невеста? Ну что за народ женщины!
– Она некрасивая, – сказал успокаивающе. И Марго с удовлетворением кивнула. Рощин поспешно добавил: – Все будет как прежде. Я буду к тебе приходить. Ничего не изменится в наших отношениях.
Он врал. Не собирался он сюда ходить. Зачем рисковать? Но как потом оказалось, сказал чистую правду. Не видеть ее не мог. Эта женщина держала в своих руках его сердце. И не знала, что с ним делать. Просто держала. Не разжимая рук, но и не пытаясь крепко сжать пальцы. Рощин никогда не мог ее понять.
Но она его прекрасно понимала.
Потом была пышная свадьба. Маргарита Лепаш на свадьбу, разумеется, не пришла. Зато ее мама-портниха сшила мадам Рощиной сногсшибательное платье. Евгений знал, что модель была придумана Марго. Талант модельера у нее был. Он виноват, что ничего не получилось. Но жизнь длинная. Как знать?
Мадам Рощина хвалилась, что платье привезли из-за границы. Чуть ли не из самого Парижа! Друг мужа, который опубликовал в соавторстве с ним научную статью в тамошнем журнале. Муж, мол, остался в Москве, соавтор поехал на симпозиум. Вот с этого симпозиума и…
Евгений морщился, слушая весь этот бред. Какой соавтор? Какой симпозиум? Но люди искусства ничего, слушали. Жевали и глотали. Челюсти интенсивно работали. Дочка Народного артиста СССР выходит замуж за сына известного ученого. Почему он, Евгений Рощин, не пошел по папиным стопам? Не корпел днями и ночами над учебниками, как Петька Воловой? Не вгрызался отчаянно в гранит науки? Потому что умный. Жизнь – лотерея. Надо в нее играть. Не быть лошадью, которая вращает ворот, который вращает барабан. А таскать из него лотерейные билетики. Пока не попадется счастливый. Прочие кидать под ноги и, главное, не оглядываться! Петька Вол копыта сотрет, пока добьется успеха, а ему, Женьке Рощину, непременно повезет. Быстро и сразу.
Он смотрел на невесту, пышногрудую девицу, на лице которой выделялись нос картошкой и узкий, слишком уж узкий лоб, и улыбался. Доярка. Дорогое платье идет ей, как корове седло. Три года. Всего лишь три года. Такой срок он себе наметил. Потом он разведется. Это всего лишь отступление. И перед чем? Перед любовью, которая, в сущности, тьфу! Ничто! Есть вещи более важные.
…Этот брак продлился без малого десять лет. Детей у них с Милочкой не было.
Контратака в отступлении
– Ну что? В гараж? – спросил он Серегу. – Поедем на моей.
– Погоди.
Таким Алексей его еще не видел. Темнить и ходить кругами – не Серегин стиль. У них случались размолвки, но говорили они друг другу все. Напрямую, в лоб. А теперь Серега мнется.
– Видишь ли, Леша. Ты теперь получаешься свидетель. По делу об убийстве. Короче, мне нужны твои показания.
– Показания?
– Ну да. Чем занималась фирма, как обстояли дела у Волового, какими были его отношения с сотрудниками.
– Его убийство связано с фехтованием. Это кто-то из шпажистов. Братство Кубка.
– Докажи.
– Интуиция.
– Интуиция у тебя больше не работает. Когда-то ты был гениальным сыщиком…
– Что-о?
– А теперь у тебя под носом твоего же шефа убили.
Они стояли у подъезда. Взгляд Сереги был злым.
– Ты же знаешь, что я ни при чем, – тихо сказал Алексей. – Это была машина Самарина. О нем Воловой мне не рассказывал. И опасности с этой стороны не видел.
– Неизвестно, кто был за рулем. Короче.
Официальные показания.
– Докатились! Между прочим, я тебе верил на слово. И протоколов не составлял.
Барышев побагровел. Должно быть, вспомнил дело Серебрякова. И ту знаменательную поездку в санаторий, под Новый год.
– Короче так: или ты меня привлекаешь к расследованию, или я – свидетель, – жестко сказал Алексей.
– Короче так. Мы едем к Рощину, потом к Самарину. Если убийца он – дело закрыто. От тебя ничего не требуется. Протокола не будет.
– А ты, Барышев, повзрослел, – усмехнулся Алексей.