— Здорово, — сказала Меда.

— Знаешь, у нас была первая менструация. Вот почему приезжал доктор Томасин, — сообщила другая Кэндис. Интересно, сколько у нее интерфейсов?

— А… — Теперь пришла наша очередь покраснеть.

Я почувствовала замешательство Строма. Он отвернулся от Кэндис и стал смотреть на сарай в противоположном конце двора. У меня, Меды и Кванты уже были менструации. От этого никуда не денешься — как от поллюций и других неприятных моментов при половом созревании мальчиков и девочек. Тем не менее некоторые вещи не стоит обсуждать с посторонними.

— Ты ведь знаешь, что это такое, правда?

— Думаю, да, — ответила Меда. — Сама видишь: половина из нас женщины.

— Нет. Я не о том. Доктор Томасин сделал так, что я могу иметь детей.

— Что?

— Знаешь, почему все кластеры получаются при помощи генной инженерии?

— Конечно!

— Если я вступлю в брак с таким же кластером, то смогу родить шесть членов септета.

— То есть с септетом из шести мужчин и одной женщины?

— Точно!

— А зачем тебе септет? Чтобы оплодотворить вас всех, хватит одного мужчины, а седьмого выносит одна женщина.

Мужчина у них уже есть, передал Мануэль.

Фу, как грубо.

— Для биологического разнообразия, конечно!

Мы все немного растерялись, и в воздухе витал запах смущения.

— Но…

— Если вы забеременеете, — продолжала Кэндис, — то родите обычных людей, одиночек, которых придется соединять в кластер. Искусственно. А мои дети уже родятся кластером.

— Но…

— Биологически такой кластер гораздо стабильнее, разве вы не понимаете?

— Да, но…

— Что?

— Ты не новый вид. Ты такой же человек.

— Я больше, чем человек, Аполло. — Четырнадцать зеленых глаз в упор смотрели на нас.

— Значит, тебе придется рожать детей только от такого же кластера, еще одного септета доктора Томасина. Ты не можешь иметь детей от первого встречного.

— Понятно, к чему ты клонишь. Все это глупости! Размножение и любовь — разные вещи. Я буду рожать детей ради продолжения рода, независимо от личных привязанностей.

— А доктор Томасин уже подобрал тебе пару?

— Нет. Вряд ли. Может быть.

Она умолкла, задумавшись. Мы увидели, как интерфейс Кэндис присоединился к остальным, а ее место заняла другая близняшка.

Зачем она это делает? — удивился Мануэль.

Личностный кризис, объяснил Бола.

— Ну и хорошо, если подобрал, — сказала новая Кэндис. — Все равно мой партнер будет его творением. Больше никому не удалось создать септет.

— Значит, других септетов ты не знаешь?

— Честно говоря, нет. Но они должны существовать. И ради приумножения нашего вида я вступлю в связь с тем, с кем нужно.

— Кластеры не относятся к новому виду. Мы человеческие существа.

— Нет, мы отдельный вид! — возразила она. — Кластеры гораздо лучше одиночек. Это очевидно. А я гораздо лучше секстета, квинтета или квартета.

— Мы люди.

— Ну, может, вы и люди, а я принадлежу к другому виду, — бросила она и удалилась.

Это уж точно.

Мы ежедневно переворачивали яйца. Измеряли влажность. Регистрировали температуру датчиками, подключенными к настольному компьютеру. Проклятые датчики постоянно ломались, и сигналы тревоги будили нас по ночам. Мы не могли просто повернуться на другой бок и спать дальше — а вдруг утята и вправду замерзают? Прошло пятнадцать дней, и мы открыли вентиляционные отверстия в инкубаторах, понизив температуру на полградуса.

Слова Матушки Рэдд задели нас за живое, и мы стали все тщательно записывать. Промаркировали яйца в соответствии с геномом, по крайней мере те, что смогли вспомнить. Каждый час снимали показания температуры и влажности, рисовали графики.

Мы продолжали внимательно наблюдать за выводком утят у озера, хотя датчики феромонов не регистрировали даже намека на химическую память, а наш лабораторный журнал заполнялся одинаковыми строчками: «Признаков консенсуса нет».

По возможности мы старались не встречаться с Кэндис, хотя это оказалось не так просто даже на ферме площадью больше сотни гектаров. Похоже, Матушка Рэдд давала ей задания, отчасти совпадавшие с нашими.

От чего мы никак не могли отделаться, так это от доводов Кэндис. Я обнаружила, что все время обдумываю ее идеи. Во многом она ошибалась, а во многом оказалась права.