— Да, я читал ее дело. Дочь крупного политического и общественного деятеля Советского Союза Отто Куусинена. Оставила мужа, маленького сына, уютную квартиру, обеспеченную жизнь и пошла пешком через леса, болота в родную Финляндию. Мыкалась по конспиративным квартирам, восстанавливала связи и… нарвалась на провокатора.

— Оставить мужа и ребенка… — задумчиво сказала Ирина.

— Скажи, а вот если бы нам пришлось расстаться… Расстаться, может быть, навсегда?

— Я не мыслю жизни без тебя, — откровенно призналась Ирина. — Когда в тебя стреляли, я потом подумала: ты ведь был на волосок от смерти. Я бы не осталась вдовой.

— Вышла бы немедленно замуж?

— Нет, что ты! Я просто не стала бы жить.

— Глупышка! А если бы интересы Родины требовали поступить так, как поступила Херта? Ты смогла бы?

— Да, конечно, — взглянула она на мужа потемневшими от боли глазами. — Я взяла бы с собой твою любовь. Она дала бы мне силы, светила бы в ночи. — Ирина замолчала, думая о чем-то, не решаясь сказать, а потом вскинула на Константина глаза и спросила: — А ты бы мог жить без меня?

Константин закурил. Стал шагать из угла в угол. Ответил не сразу. Ирина смотрела на него отчаянными глазами.

— Если бы ради спасения твоей жизни потребовалось пожертвовать своей, я бы пошел на это без колебаний. Но если бы ты умерла, я бы не покончил с собой. Недаром Владимир Ильич полушутя, полусерьезно говорил про своих соратников и сотрудников, что это "казенное имущество", которое надо всячески беречь. Вот и наши с тобой жизни — тоже "казенное имущество", которое принадлежит Родине, и сами мы им распоряжаться не можем. Не имеем права.

Длинную, прямую, суховатую фигуру профессора Ляскиля хорошо знали в округе. Ежедневно, в любую погоду, в шесть часов утра он выходил на прогулку. На два часа. Нередко прогулка прерывалась. То какая-то женщина, видно поджидавшая его на дороге, просила зайти посмотреть больного ребенка, то кто-то из встречных сообщал, что заболел муж молочницы, и профессор немедленно шел к больному. Возвращался домой ровно в восемь, где его ждала с завтраком сестра Айни, с которой он коротал жизнь. Оба состарились, так и не успев обзавестись семьями. Айни для профессора была и сестрой, и близким другом, и единомышленником. Она тоже была врачом, но успевала вести их немудреное хозяйство на загородной вилле.

И сегодня, как всегда, к восьми часам утра он вернулся домой и еще в передней ощутил запах кофе. Айни ждала его. Только она одна могла варить такой кофе, который исправлял самое дурное настроение.

Профессор сел за стол, заправил салфетку за борт пиджака и отхлебнул глоток обжигающего кофе. Затем стал разворачивать газеты. Одну, другую, третью. Брезгливо смахнул их все со стола на пол.

— Дурно пахнут, — объяснил он сестре, — портят аппетит. День ото дня накаляют атмосферу, заражают трупным ядом. Каждый день одно и то же: "Нам угрожает Советский Союз", "Опасность коммунистической революции", "Гитлер признает финскую расу за арийскую". "Великая Финляндия до Урала"… Тьфу! — плюнул профессор на газеты и наступил на них ногой. — Мы с тобой лечим людей, а больна страна. Фашистские организации растут, как поганки в лесу. Гнилостные бактерии поражают организм, и это называется демократией.

— Виль, успокойся, пей кофе. Тебе читать лекцию, потом работа в клинике, а ты себя взвинчиваешь.

— Мне иногда хочется, выйдя на кафедру, объяснять студентам не клиническую картину, диагноз, профилактику и лечение, скажем, желчнокаменной болезни, а обратиться к ним и спросить, понимают ли эти молодые люди, какая опасность нависла над страной. Обрисовать им клиническую картину положения в стране.

— С тебя это станет! — усмехнулась Айни. — Но что это даст? В тюрьму, что ли, захотел на старости лет? Сегодня четверг. Вечером соберется наша молодежь, и ты отойдешь. А сейчас нам пора ехать.

Профессор захватил плащ и берет, вышел во двор, вывел из гаража серенький, с высоко поднятым над колесами кузовом "эс-экс", завел мотор…

Возвращался домой, когда уже светила луна и на дорогу легли пепельные тени деревьев. Окна виллы были освещены.

По четвергам у профессора собиралась молодежь. Из стариков было только трое — профессор с сестрой и друг их дома мадам Тервапя. Это были прекрасные вечера. Общение с этой молодежью, чистой, целеустремленной, верной своим идеалам, вселяло надежду. Профессор приехал, когда гости были уже в сборе. Здесь был молодой врач Маури, его сестра поэтесса Эльза, поэт Эркки, писатель Ульм, недоучившийся студент Эйно, бросивший университет из-за отсутствия средств. И сколько его ни уговаривал профессор, чтобы он принял его материальную помощь — "окончите — рассчитаетесь", — Эйно категорически отказался. "Я хочу всего добиваться сам", — заявил он. Только попросил найти ему какую-нибудь работу в сельском хозяйстве, чтобы иметь возможность после физического труда на свежем воздухе заниматься науками. Профессор рекомендовал его в имение мадам Тервапя. Эйно стал работать конюхом, но здесь, у профессора, они встречались на равных. Журналистка Марианна, большеглазая, немного жеманная, но самоотверженная, убежденная антифашистка; начинающий писатель Кай с вечной сигаретой во рту, обсыпанный пеплом; студентка медицинского факультета Анна с плетеной корзиночкой для рукоделья. Она постоянно вязала, чтобы заработать себе на жизнь, вязала не глядя, ведя разговор или читая. На лекциях, спрятав клубок в пюпитр, слушая лекции, вязала, почти ничего не записывала, надеясь на свою отличную память. И сейчас, устроившись в кресле в углу, вытянула нитку из корзиночки, и замелькали спицы. "Ты же готовишься стать хирургом, — говорили ей товарищи, — как же ты одновременно будешь вязать и делать операции?"

"Анна будет делать операции так же, как вяжет, не глядя на операционное поле", — шутил Маури.

Эйно каждый раз приходил с кем-нибудь из своих друзей, о которых никто ничего не знал. В этом кружке все друг друга называли только по имени. Сегодня Эйно привел совсем молодого человека и отрекомендовал его: "Мой друг Вяйно".

Последней приехала мадам Тервапя, как всегда шумная, веселая.

Девушки занялись приготовлением чая, взяв на себя эту постоянную обязанность. Это была не просто вечеринка и не собрание с повесткой дня. Это был кружок единомышленников, где часто разгорались споры, прерываемые иногда веселой песней под гитару или под аккомпанемент пианино мадам Тервапя. Здесь царила атмосфера доверительной дружбы. Здесь можно было думать вслух, высказывать открыто свои мысли, не опасаясь, что это выйдет за пределы виллы. Объединяла всех этих людей одна забота, одна цель: организовать молодежь на борьбу с фашизмом, отстоять мир.