— Так, просто сам подумал. И к подругам ли ты ходишь? Знаешь ли ты, чем грозит это тебе и твоему ребенку?

— Наш ребенок будет коммунистом, вот это я твердо знаю. Своих убеждений я от тебя не скрывала. Я думаю, что этого достаточно… И нечего тебе разлеживаться. Вставай, будем ужинать, раз от обеда отказался.

Ночь у Андрея была бессонная. В предрассветный час ему стало страшно. Он готов был разбудить Марту и рассказать ей все-все. Подошел к ее кровати. Марта спала глубоким, блаженным сном. Голова чуть повернута набок, припухшие губы полураскрыты, туго налитые руки с голубыми прожилками лежат вдоль тела. Отдыхают. Так спят люди с чистой совестью. Нет, не потревожит он ее сна…

В одиннадцать часов Петраков был на даче.

Сегодня он получше присмотрелся к ней. Вокруг ни клумб, ни цветов, внутри никакого признака семейного уюта: ни скатертей, ни ваз, ни безделушек. Больше похожа на деловой дом, на контору.

Петраков постучал в дверь, ведущую с террасы вовнутрь дома. На окне приоткрылась тяжелая портьера, блеснули очки.

— Итак, — защелкнув дверь на автоматический замок, сказал немец, словно и не прерывался вчерашний разговор, — с каким же решением вы пришли?

— Пришел узнать, что, собственно, вы от меня хотите.

— Я уже сказал — пустяковое дело, не опасное, не трудное для вас, важное для нас.

— Вы вернете мне мою подписку и расписку в получении денег? Свой долг в двести марок я принес, хотя в те годы эти марки ничего не стоили.

— О, я ценю вашу аккуратность в расчетах. И раз уж разговор зашел о деньгах, то могу сказать, что за услуги мы платим щедро. Вот вам две с половиной тысячи марок. Половина вознаграждения. Вторую половину вы получите через два дня, когда мы убедимся, что вы выполнили задание.

Петраков, обычно любивший хорошо заработать, отодвинул пачку денег.

— Мы вернем и вашу подписку и вашу расписку и никогда не будем больше беспокоить вас, — поспешил заверить Вернер. — А сейчас я вам объясню, что от вас требуется. Когда вы заканчиваете работу на пароходе?

— Завтра-послезавтра.

— Отлично. Пароход уходит в Ленинград во вторник. Сегодня воскресенье. Что вам надлежит сделать завтра?

— Подновить кое-где стены в коридорах, в машинном отделении.

— Отлично. В стене машинного отделения вы расшиваете якобы трещину, делаете углубление и закладываете туда вот эту сигару. Заделываете так, чтобы комар носа не наточил…

— Не подточил, — машинально поправил Петраков.

— Спасибо. Проклятый русский язык!.. Закрашиваете. Вот и все. Я думаю, пять тысяч за такую безделицу плата щедрая? А еще говорят, что немцы скупые.

Петракова снова стал колотить озноб. Он понимал, что затевают гитлеровцы.

— Пишите расписку, — приказал Вебер.

— Нет, новой расписки я писать не буду и денег не возьму. Заплатите, когда сделаю, — пытался увильнуть Петраков.

Вебер сунул руку в карман.

— Расписку напишете или не выйдете отсюда живым.

Страх липкой тиной обволакивал сердце Андрея.

— Пишите! — закричал взбешенный Вебер. — Пишите: "Я, Андрей Петраков…"

Ручка тряслась в пальцах Андрея.

— Вы пишете, как курица ногой! Вы трусливый, истеричный человек.

Вебер подошел к стоявшему в углу столику, налил и один и другой стаканы воды из стеклянного кувшина.

— Выпейте воды, успокойтесь! С вами сам становишься неврастеником, — сказал Вебер и осушил свой стакан.

Во рту у Андрея действительно пересохло. Он выпил полстакана воды. Дрожь унялась. Страх отступил. Возникло чувство какого-то озорства, беспечности. "И чего это я перепугался? — думал Петраков. — Напишу. Принесу Марте кучу денег. Через неделю принесу еще… А сигару? Сигару выброшу. Ну и хитер ты, доннер веттер нох ейнмаль! — вдруг вспомнил Петраков немецкое ругательство. — Ишь кого вздумал запугать. Петракова! А? — И со дна сердца поднялась злоба на Нагнибеду, на Яркова: — Решил, значит, со мной рассчитаться? Петра Захарова мне подсунул…"

"Я, Андрей Петраков, — писал он уже твердым почерком под диктовку Вебера, — получил от VI отдела Главного управления имперской безопасности Германии аванс — две тысячи пятьсот марок за выполнение особо важного задания". Подписался. Поставил дату.

— Вот эта штука, — вынул Вебер из коробочки толстую коричневую сигару с золоченым фирменным пояском посередине. — Заделать в стене вы ее можете в любом положении.

— И в любом положении она взорвется? — спросил Петраков.

— Ум готтенс виллен, нихт! — воскликнул Вебер, сложив ладони и подняв их вверх. — Я могу вам по секрету сказать, что в этой сигаре заложено секретное задание для нашего человека в России!.. — Вебер положил руку на плечо Петракова: — Бедняга. Вы сегодня переволновались. Вечером у вас будет болеть голова. Выпейте тогда содовой воды и любой порошок от головной боли… Желаю успеха, — потряс он руку Андрея. — Итак, я жду вас здесь в среду, вручу вам еще две тысячи пятьсот марок, вашу подписку и обе расписки. Вы станете самый свободный и весьма обеспеченный маляр во всей этой поганой стране. Захотите — пожалуйте в нашу Германию. Примем вместе с супругой, постараемся забыть, что она была коммунисткой.

"Заложит! Лишь бы у него не тряслись руки и чтобы он хорошо заделал стену", — думал Вебер, глядя, как Петраков быстро и энергично шагал по тропинке.

"Ну и черт с ним! — рассуждал про себя Петраков. — Заложу. Подумаешь, секретное письмо. Не я, так другой пошлет его. И что тут особенного?"

Завидев приближающийся на шоссе автобус, Петраков побежал, чтобы успеть сесть, и ноги несли его, и он не чувствовал тяжести тела — мог бы добежать до самого Гельсингфорса. Вскочил на подножку. Занял свободное место. Вот Марта обрадуется — сколько денег я ей сейчас выложу! Никогда таких в руках не держал. Скажу, что богатый иностранный капиталист поручил переделать двухэтажную виллу.