Припомнив все, в чем можно искать следов какого-нибудь влияния на нас г. Герцена, мы никак не можем отыскать на своих действиях знаки этого влияния. Просвещенная редакция “Русского вестника”, конечно, знает, что между нами и “собачками” г. Герцена существует целая пропасть, так что они уже не могут дать нам лапки, а они-то и суть настоящие и компетентные судьи в вопросе о цветах, в которые окрашивает герценовское влияние. Мы г. Герцена никогда не боялись, хотя и никогда не считали его человеком, которому уж и отвечать не стоит. Отчего же? Как с литератором, мы с ним давно очень хотели поговорить, потому что с ним есть надежда договориться до дела, тогда как с его “собачками”, что дальше в лес, то больше дров. Г. Герцену можно сказать все не обвинуясь; он “сидит за плечами лондонского полисмена”, а его собачкам чуть что скажи, так и заорут “донос!”, “подлость!” Где же тут договориться! Мы хотели и хотим говорить с г. Герценом в интересе увлекаемых им горячих голов и в интересе литературы того направления, которое “собачки” не позволяют назвать настоящим именем. Для того же, чтобы договориться до чего-нибудь, кажется, вовсе не нужно иметь в своем противнике врага — вот одна причина, по которой мы смотрим на г. Герцена как на противника по экономическим и политическим убеждениям, но не как на личного врага. Вторая причина замеченной нам мягкости в отношениях с г. Герценом заключается в том, что бранчивый тон, по-нашему, вовсе не убедительный и мы не хотим к нему прибегать. [60] Опыт показывает, что это ни к чему хорошему не ведет. Просвещенная редакция “Русского вестника”, может быть, помнит, до чего дописалась в позапрошлом году редакция одного толстого петербургского журнала? Она просто сказала, что станет говорить с своим противником “нелитературным языком”! Что ж тут поделаешь? Уж, по нашему мнению, лучше держаться своего тона, чем соперничать с господами, которым что ни мечи в глаза — все Божья роса, срама не имут. Зачем же нам лезть в задор с человеком, которого мы вызываем на спор и в котором мы предполагаем столько благоразумия, что он поймет наконец действительное состояние страны не с одного лая своих “собачек”? Но боязни в нас нет. Мы не с Герценом, пока он не отрекается от своих социалистских утопий, и не за одну из его “собачек”.

Теперь о влиянии “Колокола”. Мы стоим на том, что влияние это далеко не столь велико, как полагает наш благородный противник, остроумно заметивший, что влияние “Колокола” произошло “благодаря причинам, от его редакции не зависящим”. Мы, может быть, неодинаково понимаем значение слова “влияние”. Если дело идет о распространении этим журналом социалистских или революционных стремлений, то просвещенная редакция “Русского вестника” решительно ошибается. “Колокол” читается всеми, кто может его достать, просто как запрещенная вещь, где часто рассказываются разные секреты. Эти-то секреты и составляют весь интерес для большинства читателей. Читателей же публицистики г. Герцена очень немного, а утомительно вялых и пустых статей г. Огарева совсем нет охотников читать. Социалистов, то есть русских людей, не имеющих экономических познаний, но имеющих наглость и нахальство, может быть 200, ну 500, ну, наконец, тысяча человек, но уж не больше. Затем, помилуйте, где и какие у нас социалисты? Где у нас революционеры? Бедные дети, с нуждой сбивавшиеся на какие-нибудь десять, пятнадцать рублей, чтобы потешить себя воззваньицем, — вот наши революционеры! Разве это значит “вырасти в огромную силу”? А пальцем революции не сделаешь. Да еще какой революции: демократической и социальной, какая нужна, по соображениям наших демагогов. Нация, всей душой преданная чинам и разным отличиям и почестям, будет сразу демократиею! Ведь такую чепуху можно сочинить для какого-нибудь француза, ну хоть для Мишле, но уверить русского человека в возможности у нас демократически-социальной революции — просто немыслимо. У нас г. Герцен для некоторой части публики просто “бедовый”, “душка”, оглашающий разные вещицы, и больше ничего. А какая у него задача во лбу? Помилуйте, об этом никто никогда не думал. “Колокол” не орган партии. Его читает и ярый консерватор, и либерал, и красный, и голубой, и все довольны, потому что заявление фактов всем одинаково интересно, а кроме этих фактов, оттуда ничего не попадает ни в одну голову.

Другое дело литературный талант г. Герцена. Просвещенная редакция “Русского вестника” не признает в Герцене замечательного таланта, а наше уважение к этой редакции не позволяет утверждать, что корень ее отрицания кроется в ином чувстве. Мы хотим думать, что почтенная редакция настолько уже овладела собою после заметки для издателя “Колокола”, что может относиться к нему без раздражения. С пристрастием и предубеждением правильно судить невозможно. Другая московская редакция, печатающая “интересную характеристику издателя “Колокола”” ведет дело гораздо тоньше и беспристрастнее. Она признает в Герцене серьезный беллетристический талант. В этом издании между прочим сказано: “Революция, как понимает ее г. Герцен, есть точно преставление света, новое небо и новая земля. В его взгляде на революцию нет ничего практического, ничего осуществимого, ничего ясного; он любуется ею, как артистическим произведением. Она живет в его голове, как жила Мадонна в голове Рафаэля. У г. Герцена это происходит не от равнодушия к судьбе людей, не от кровожадности, не от диких побуждений, а от ошибки, от горькой и ужасной ошибки, в которую другим образом, с противоположного конца, впал Гоголь, которому приснилось, что он апостол, призван не повести писать, а проповедовать слово Божие; г. Герцена постигло то же несчастие. Одаренный большим литературным талантом и неистощимым остроумием, он вообразил себе, что ему предлежит другое, не просто литературное поприще; что он, собственно, не литератор, а политик, политический деятель. Этой злополучной мысли мы одолжены всем тем политическим сумбуром, который читали в его заграничных изданиях. Конечно, они в глазах очень молодых людей, а также людей, ничего не знающих и ни о чем не думающих (это-то и есть самая почва), имеют прелесть, с которой трудно бороться. Прелесть эта заключается именно в недостатке практического характера и идеальности стремлений. Г. Герцен не ходит по земле, потому что ходить не умеет, не умеет теперь, как не умел и тогда, когда жил в Москве. Это могут засвидетельствовать его бывшие друзья. Они еще живы. Кто из них не говорил сам, кто не слыхал отзывов покойного Грановского? Все отдавали справедливость таланту г. Герцена, его горячему сердцу, искренности его характера; но в то же время все повторяли в один голос, что он с практической стороной жизни незнаком, как ребенок, что он лишен всякого здравого понимания истории, что у него нет никакого политического смысла. Мы говорим не свое, мы передаем общее мнение бывших друзей г. Герцена, и в том числе покойного Грановского” (в политическом смысле которого уж, верно, не сомневается просвещенная редакция “Русского вестника”). Есть еще одно необыкновенно ясно обрисовывающее Герцена место в этой интересной характеристике: “Г. Герцен, во время своего пребывания в Москве, как ни тесно был связан с своими друзьями, как ни высоко стоял в их мнении по своему таланту, никогда не считался ни центром, ни главою кружка”. Г. Герцен не человек дела, как мы сказали; он не может ничего сгруппировать, организовать, направить; он только хлопочет о революции и артистически любит эти хлопоты. “Все любили его способ изложения мысли”, говорит далее московская газета, “и никто не имел доверия к ней самой. Тысячу раз приходилось слышать, что он был в ударе, и никто ни разу не сказал: А Герцен говорил дело”. В “Колоколе” г. Герцен тоже мил, едок, остроумен; но делового в его политических писаниях мы не встречали. Но как беллетрист, помилуйте нас, как же он не талант? А “Кто виноват?”, а “Капризы и раздумье”, а “Записки доктора Крупова”, да даже “Былое и думы”, — разве все это не талантом писано? Припомните-ка отзывы Белинского; всмотритесь в черты лица человека, читающего 14 лет назад написанные “Капризы и раздумье”, это “подцензурное” сочинение Герцена, лучше которого он едва ли написал что-нибудь без цензуры. Без таланта нельзя ни одной минуты властвовать над душою читателя. Белинский заметил, что Герцен все любит втиснуть в свою любимую рамку, — это правда; но кто же согласится с просвещенной редакцией “Русского вестника”, что у Искандера уж только и красоты, что “риторические движения слога, да прикрасы острословия”. Критический талант Белинского справедливо ставится очень высоко; редактор издания, в котором теперь помещаются характеристики Герцена, тоже человек с признанными критическими дарованиями: неужели они и мы с ними, а с нами и многие другие состоим в умственном помрачении насчет г. Герцена как литератора, и только одна редакция “Русского вестника” произносит правильную критическую оценку литературным способностям или таланту! Нам кажется, что почтенная редакция в своем критическом отзыве погрешает против истины, увлекаясь антипатиею к политическим стремлениям своего противника. Она как будто подчинилась методу одного из известных русских журналов, у которого, бывало, уж коли пошло отрицание, так валяй все сплошь. Зачем же так увлекаться?

Г. Катков, например, издевается над усилиями Герцена “исправлять человеческие мозги”. Насмешка прямо относится к “Запискам доктора Крупова”. Г. Каткову должно быть известно, что эти записки, напечатанные в “Современнике”, были одним из самых замечательных произведений литературы тогдашнего времени и, вместе с “Капризами и раздумьем”, произвели весьма благое влияние на общество. Они заставили многих и очень многих внимательнее взглянуть на наши нравы и подумать о “преготических затеях”, терзающих нашу семью и разъедающих общественное счастие. Кто из русских читателей не знает наизусть целых мест из этих сочинений, и на кого это знание не действовало благотворно? Г. Герцен умел влиять на нравы, он великий мастер бороться с “преготическими затеями”, и это, кажется, должно было бы составлять его литературную задачу, а он занялся политикою… Охоту уж такую к этому имеет. Но почем знать, чего не знаешь! Может быть, и наш “неисправимый социалист” когда-нибудь опять употребит свое талантливое перо на разработку тех вопросов, поднятие которых дало ему литературную известность, нимало не зависящую от “Колокола”. Мы даже позволяем себе думать, что это совсем не невозможно: ибо, несмотря на “пензенское подкрепление”, Искандер в 141 листе “Колокола” уже дает нотацию “Молодой России”. Тут предлагается “оставить революционную риторику и заняться делом”; “проповедывать народу не Фейербаха, не Бабефа, а понятную для него религию земли…” Уступка огромная и способная еще увеличиваться по мере того, как г. Герцен будет ближе узнавать, какую “религию земли” исповедует наш народ. Г. Герцен ведь решительно не знает, что думает народ и к чему он стремится. Просим же его хоть немножко поверить нам, что народ всеми мерами стремится достигнуть со временем поземельной собственности. Десятину, две, хоть осминничек, да лишь бы своего, лишь бы на выдел. Вот его религия земли. Не поверит нам г. Герцен, пусть спросит кого-нибудь из своих, только почестнее, то есть побеспристрастнее, а то ему все сочиняют. Мы не набиваемся к г. Герцену на доверие. Охотно верят только тому, чему приятно верить, а г. Герцену, конечно, не может быть приятно поверить, что народ желает понавозить свой собственный кусочек “стихии” и помаленьку раскупает ее. Мы пишем не для его огорчения, а для истины. Все равно, немножко раньше или немножко позже, г. Герцен должен же убедиться, и он убедится, что его много и очень много обманывали люди, которые сами не знают, чего хотят и на что надеются.

В 1861 году в Петербурге издана небольшая книжечка “Об участии паствы в делах церковных”. [61] Книжечка эта имеет для нас очень большой интерес, но она прошла незамеченною, как не замечаются у нас обыкновенно многие произведения русской литературы, в которых не бросается в глаза повесничество наших известных журнальных шутов. Благодаря этим нигилистам, очень многим свидетелям совершающихся и ожидаемых реформ вовсе не знакомы самые интересные, но скромные труды, при помощи которых реформы перестали бы представляться утопиями, как скоро люди увидали бы, что реформы эти твердо опираются на народной и исторической почве. Но такой способ убеждения не в духе г. Чернышевского и tutti quanti, [62] а другие только отгрызаются от г. Чернышевского и забывают, что у общества есть и другие интересы. Простая, кажется, вещь: несостоятельность многих сторон римского права для нашего народа, а едва-едва кто-то надоумился рассказать это толком. Недавно еще, так сказать, на днях почти, присяжные российского происхождения представлялись пародиею учреждения присяжных, а теперь в “Русском вестнике” пишут апологии русскому делопроизводству допетровского периода, находят в нем и смысл, и силу, и больше справедливости, чем в том, которым ведаемся мы в наше просвещенное время. Сказали об этом толком, и общество прочло с удовольствием и поверило. Даже в Москве, где и до сих пор верят в существование Неаполитанского королевства и сохраняют его имя на почтовых ящиках, где стоят за всякую рутину и сохраняют извозчичьи “гитары”, на которых в крайних случаях ездят даже такие солидные писатели, каков, например, сам Феоктистов; даже и там, в этой беспардонной Москве, слово здравого убеждения имеет свой вес и не пропадает даром.

Но одними вопросами мы не хотим заниматься, считая их недостойными своего просвещенного внимания, и предпочитаем заниматься разъяснением значения наскучившего всем г. Чернышевского и его сподвижников, а другими боимся заняться, чтобы не испытать на себе силу едких острот близких или далеких русских публицистов. Конечно, мы сами можем свидетельствовать, что и близкие и далекие публицисты бывают иногда слишком скоры на обвинения и падки до острого словца, в ущерб истине. Самые простые и ничтожные вещи заставляли их называть нас “официозною “Пчелою””, но мы это сносим, зная, что “на весь мир пирога не испечешь и на всякое чиханье не наздравствуешься”. Попрекать, кого бы то ни было, да еще из-за моря, дело очень легкое, и, если его производить с грациею далекого публициста, то оно даже выходит и очень эффектным. Едкие сопоставления, остроумные комбинации… ну, и хорошо. Жаль только, что все это не имеет никакого основания. Каждому могут сниться всякие сны, какие ему придут в голову; построить на этих снах свои предположения недостойно хорошего публициста, обязанного не шалить чужою репутациею и мерять свое оружие с оружием противника. Мы не “официозны” нисколько, ни на волосок, а зависимы столько, сколько зависимо всякое иное периодическое издание; даже мы зависим менее всех других суточных русских газет, и в этом нетрудно удостовериться и вблизи, и издалека. Повторяем, мы настолько независимы, что никогда не говорим того, чего не думаем, а то, что думаем, говорим так, как можем. Свободные от всякого официального влияния, мы старались освободить себя и от крепостной зависимости у деспотствующего либерализма “Современника”. Мы чтим авторитеты и не возводим на их места всяких гугнивых паясов; мы не считаем честным разрушать то, чего нечем заменить, а заботимся только о том, чтобы ничто не тормозило общественного развития и не мешало крепнуть народному сознанию и силе. Мы, не хвастаясь и не увлекаясь, говорим, что мы знаем наш народ; из его собственных слов помним, чт ему нужно, и хлопочем за всякую из его нужд, как бы она ни казалась мелочною пишущим бесплодные рассуждения “о материях важных”. Мы знаем народ, который журавля в небе предпочитает синице в руках, и не морочим его ни журавлем, ни иною большой птицей в небе. Может быть, многие из тех, перед кем лежит сегодняшний нумер, не в наших только столбцах читали о нуждах нашего народа. Мы тоже читали все написанное по этому вопросу с большим вниманием и с истинным удовольствием. К сказанному нам прибавлять нечего; но мы хотим указать еще одну народную нужду, о которой знатоки нашей народности говорить не намерены.

Уважая человеческую свободу во всех ее проявлениях, мы не имеем никакой мысли увлекать народ в ту или другую сторону. Мы убеждены, что истинный либерализм должен способствовать всестороннему народному развитию тем путем, которым народ наиболее склонен идти. Такой путь всегда верен, и пренебрегать им по личным отношениям, стыдно; это значит под видом народных интересов гоняться за собственными симпатиями. Есть люди, уверенные, что русский народ по преимуществу материалист. Мы сожалеем о людях с таким убеждением, но не упрекаем их: они не виноваты в недостатке способности смотреть на вещи без предвзятых понятий. Нам, напротив, кажется, что русский народ любит жить в сфере чудесного и живет в области идей, ищет разрешения духовных задач, поставленных его внутренним миром. Он постоянно стремится к богопознанию и уяснению себе истин господствующего вероучения. История земной жизни Христа и святых, чтимых церковью, составляет самое любимое чтение русского народа; все другие книги пока еще мало интересуют его. Народники, знающие все, кроме своего незнания, могут поверить это в воскресных школах и в книжных лавках, где продаются книги духовного содержания. Отсюда мы приходим к заключению, что нужно содействовать народному развитию, давая ему возможность удовлетворять своим чистым наклонностям и помогать ему сделаться христианином, ибо он этого хочет и это ему полезно.

В этих целях мы позволяем себе поговорить сегодня о церкви и о лицах, обязанных содействовать развитию народа в духе христианского учения. В литературе давно идет речь о необходимости коренных реформ в образовании юношества, готовящегося быть служителями церкви, и об исправлении законов внутренней администрации по духовному ведомству.

В известной среде нашего общества, не проникнутой идеями нигилизма и не помешанной на tabula rasa, [63] в самой здоровой и самой честной среде толки об этом раздаются еще сильнее, чем в литературе. Наконец сама духовная журналистика, в двух наиболее почтенных своих органах (“Православное обозрение” и “Дух христианина”), сливает свой голос с голосом общества, желающего приведения нашего духовенства в то положение, в котором оно получит право на всеобщую любовь и сочувствие.