Повалили на незастеленный топчан.

Врач поглядел на нее мельком, испытав острое наслаждение оттого, что кто-то в его присутствии завалил вполне пригодную девицу, во всяком случае, для естественнонаучных изысканий.

Ножка от топчана шаркнула об пол. Левая рука пациентки, стесненная в пространстве, оперлась на отштукатуренную стену, вечно холодную даже летом.

Он навел на нее стетоскоп и прослушал легкие сначала между грудей, подростковых и маленьких, затем не удержался и решил исследовать в районе длинного и темного, словно чернослив, соска.

Хрипов он не обнаружил и с сожалением поднял ее словами:

– Вставай давай! Чего разлеглась?

Татьяна поднялась, инстинктивно прикрываясь руками. Она жалела этого человека и радовалась за него одновременно. Жалела, что он нервничает и дергается, наверное, сильно устает. И радовалась оттого же – этот симпатичный врач с квадратной челюстью и нескромными волосатыми руками хочет ей искренно помочь.

– Открой рот! И сделай «а-а»...

Он засунул ей в рот ложечку и вдруг вспомнил, что до этого не поместил ее в специальный раствор. Кого он исследовал с помощью этой ложки до нее? Надеюсь, не больного скарлатиной? А может, это сделал его сменщик, Иваныч, которому было, как и ему, все равно – скарлатина ли, холера, тиф...

Горло, нёбо и зубы были вполне пригодны для дальнейшего существования на этой позабытой Богом земле. Ему бы, завзятому курильщику, такое горло, ему бы такие зубы...

– Пошла давай, – сказал он ей, словно скотине.

Поставил голую Татьяну на весы, начал перемещать гирьку на железной планке с цифрами...

Пожал плечами, потому что ничего не подтверждалось из чудовищных, разнесшихся повсюду слухов.

Подвел под деревянный шест и измерил, на всякий случай, рост.

Радость Татьяны здесь стала особенно острой, потому что она почувствовала скорое завершение медицинской процедуры.

– Можешь одеться.

Он записал что-то в журнале и вышел в другую комнату.

...А в ней томился Михаил Борисович Кондрашов. Левая половина лица его была перевязана черной лентой, делавшей его похожим на лихого, рассчитавшегося со всеми пирата. Искусственный глаз его разбил в прошлом месяце Первый секретарь ЦК КПСС. Он поместил осколки в специальную коробочку и наклеил на ней бумажку с надписью: «Н.С. Хрущев. Апрель 1956». Еще целых восемь лет он будет показывать всем эти осколки как величайшую реликвию. А потом, когда Хрущева снимут и развенчают, этот же глаз послужит уликой в волюнтаризме, который докатился в пятидесятых аж до далекого от Москвы Гречанска.

– Что? – спросил Кондрашов, вздрогнув от появления терапевта.

– В норме, – сказал врач. – Вы кого мне привезли?

– Ее, – ответил Михаил Борисович. – Она 120 дней стояла.

– Никаких следов особого истощения. Худоба естественна. Вес – 58, рост 171. Легкие чистые... Зубы, как у новорожденной.

– А психика?

– А вот с психикой увольте. Психика – не по моей части.

– Ладно, – пробормотал Кондрашов, неожиданно обидевшись. – Если вы бессильны, то милиция разберется, – он полез в карман штанов и вытащил оттуда лежалый леденец.

– За труды! – и вручил его врачу.

Тот поднес вплотную к глазам, чтобы рассмотреть обертку, развернул ее и, дабы не обидеть уполномоченного, запихнул леденец в рот.

Кондрашов вышел из комнаты.

Терапевт сразу выплюнул леденец себе в кулак.

Ее снова посадили в железную «скорую». Ветка березы с молодой листвой сдвинулась и осталась позади. Машина взревела и помчалась со всей мыслимой для себя скоростью по кочкам, колдобинам, рытвинам и ухабам.

Она сидела меж двумя санитарами и раскачивалась вместе с ними. Давешняя радость слегка притухла, улеглась, словно поднявшееся тесто снова ушло на дно кастрюли.

Жизнь была в целом исполнена света. Но в ней был один, внешне не очень заметный аспект, нагонявший на солнце легкое облако. Таня вдруг поняла, что люди терзают друг друга, выпивают кровь, наворачивают на руки кишки и от этого обретают внешнюю силу. Сила эта была чрезвычайно забавной, потому что не отменяла смерти того, кто пьет, терзает и наворачивает. Как они умирают потом, эти пьющие и наворачивающие? В блевоте, в ужасе смерти, в полном одиночестве и пустоте, потому что коллективной смерти не бывает даже тогда, когда тебя ведут гуртом в газовую камеру. А как служить им, наворачивающим, каким образом? Ведь они и твои кишки тогда навернут. И какая это служба, расплачиваться с кем-то и помогать кому-то своими собственными кишками? А если так, то радоваться этому, в общем-то, нечего. Разве что объяснить всем людям, что пить чужую кровь не совсем хорошо и точно уж не рационально? Но ее язык, особенно сейчас, после 120-дневного стояния не был приспособлен для слов. И она внутренне притихла, подозревая, что муки для нее не кончились, а, скорее, продлевались на неопределенный срок. А служить надо, в этом она была непоколебима.

– Ваши фамилия, имя и отчество?

Старший лейтенант Першин склонился над протоколом. Впрочем, это был уже не старший лейтенант. Погоны его изменились, будто ночное небо вдруг прояснилось и обнажило лишние звезды. Теперь он стал капитаном.

– Скрипникова Татьяна Николаевна, – сказал за Таню Кондрашов, который также присутствовал при допросе.

– Год рождения?

– 1938-й, 5 июля, – пробормотал уполномоченный.

– Образование? – И Першин навел на нее лучи горящей лампы.