Так успокоились, угомонились,

Так, что подумаешь: станет светать,

Ветер не в силах их будет согнать!

Сгонит однако!.. Над низкой трубой

Вьется с лачуги дымок голубой:

Ветер его, подхвативши, несет

И на кусочки на воздухе рвет,-

И улетают, и тают они,

Мал мала меньше, как зимние дни…

Русь! Ты великий, могучий поток!

Вьются в тебе, как в стремнине песок,

Жизней людских сочетанья различные,

Только тебе лишь единой привычные,

Только в тебе лишь одной вероятные,

Людям, чужим тебе, — малопонятные!

Вот и лачуга, что тут приютилась,

В степь, будто искра во тьму, схоронилась,-

Это особая в мире статья,

Новый, невиданный вид бытия!

Житель ее — невысокий мордвин,

Верст сотни на две живущий один.

Этот мордвин, этот домик, дорога

Значатся в описях разве у бога,

А для людей — их как будто бы нет,

Даром что много им от роду лет.

Мир их не знает и ведать не ведает,

Помнить не будет, когда и проведает;

Правда без плоти в них, быль без былья,

Опыт, набросок, порыв бытия,

Что-то, как воля судьбы, неминучее,

Что-то не складно, но цепко живучее…

Стар ты, мордвин! Ты б лета свои знал,

Если б, как должно, их с детства считал,

Если б другие считать помогали,-

Кто ты, откуда, чем прежде был, знали;

Если б те годы, что прочь улетали,

Хоть бы на малость различны бывали!

Знал бы ты также: крещен ли ты был,

Как стал Андреем, где в церковь ходил,-

Если бы церкви да были поближе,

Поп поусердней, а бог сам — пониже…

Впрочем, порой ты и песни поешь.

Вот и теперь. Отточивши свой нож,

Лыжу ты режешь, испод ее гладишь.

То-то помчишься, коль ловки наладишь!

Ростом ты мелок и узок в плечах;

Кожа лоснится на желтых щеках;

Скулы широкие, толсты и сильны,

Ус жидковат, зато брови обильны;

Глаз твоих щурых совсем не обресть,

А на рубахе заплат и не счесть!

Белой была она, да посерела;

Больше всего в ней кайма уцелела,

Держится плотно, сроднившись с холстом,

Красною ниткой и синим шнурком.

Славный рисунок каймы у рубахи!..

Пояс, по поясу белые бляхи;

Ног из-за стружек совсем не видать.

Поздно же должен, старик, ты стругать!

Видно, короткого дня тебе мало!

Солнце за степью давно уж упало;

Светлые звезды по небу поплыли,

Жизнью безмолвною степь оживили.

Тихою песней твоей, старина,

Горенка вся с преизбытком полна!

Правда, что мало в той песенке толку,

Капает, будто родник, втихомолку,

Все по одной да по той же звучит,

Дела не скажет, молчать не молчит…

Вот уж десятую зиму, Андрей,

Сам ты хоронишься в недра степей,

С Лайкой-собакой, сам-друг проживая:

Лайка на волка похожа, седая…

Где ты и как ты до этого жил,

Скажет — кто ветер степной уследил!

Месяцев восемь, с излишком, пройдут,

Прежде чем люди опять подойдут.

Нанят ты с тем, чтобы быть тут и жить,

Ломы, кирки, решета сторожить,

Книги какие да счеты беречь,

В горенке темной протапливать печь,

Снегу лачуги сдавить не давать,

В стойла пустые волков не пускать.

Сам ты не знаешь, кем нанят ты был,

С кем договор на словах заключил?

Также и те, кто тебя нанимали,

С кем они дело имеют — не знали.

Даже и домик приземистый твой,

Бог его ведает, чей он такой?

Кем он поставлен, он тоже не знает:

Разных хозяев в себя принимает…

Новая это зима подошла.

Будешь ты ждать, чтоб и эта прошла.

Ждать, когда снова народ подойдет,

Пьяный, тревожный, беспутный народ!

Много их шляется той стороной

В жаркое лето, горячей порой!

В стойлах усталые кони храпят,

Люди, ночуя, вповалку лежат,

Водка и песни текут спозаранка,

Под вечер говор, чет-нечет, орлянка,

Бабы… У многих припрятан тайком