– Нет! – закричал Андре и оттолкнул полотно, будто оно обожгло его руки.

Он зажимал уши руками, тряс в исступлении головой, чтобы заглушить ее смех, но ничего не помогало. Этот кошмарный, издевательский смех продолжал звенеть в ушах, отдаваясь эхом в его мозгу, в его душе.

– Нет! – закричал он в отчаянии. – Нет! – Издав крик, похожий на рев раненого животного, он схватил с палитры нож и принялся кромсать холст – раз, два, три, – он наносил удары снова и снова, пока рука его не потеряла силу и движения не стали вялыми, а гул в голове не прекратился.

Андре окаменел и застыл, глядя на искромсанное полотно, взмокший от пота, тяжело дыша. Он хотел увериться, что ее здесь больше нет, но с холста на него по-прежнему смотрела живая и прекрасная Ноэль. Черт бы ее побрал!

Андре зажмурился, замотал головой, стараясь стереть из памяти ее облик, заставить замолчать ее голос. Все тщетно. Тогда он схватил изуродованное полотно и швырнул его через всю комнату так, что оно ударилось о стену и теперь, безмолвное, распростерлось на полу.

Но ярость продолжала клокотать в нем. Он заметался по студии, уничтожая все сделанные с нее наброски. Рвал их на десятки и сотни клочков и бросал под ноги, чтобы тотчас же поднять и рвать на еще более мелкие.

Однако усмирить своих демонов он не мог, они ему не повиновались. С трудом добрел Андре до постели, но все его существо продолжало трепетать как от желания сжать ее в объятиях, так и от столь же сильного желания уничтожить всякую память о ней. Он ласкал и гладил подушку, вспоминая, сколько раз представлял Ноэль лежащей рядом с ним – волшебницу с сапфировыми глазами, горящими неутолимым пламенем, с руками, протянутыми к нему.

С придушенным стоном он потянулся и схватил платок, лежавший на комоде возле постели – Он медленно развернул его, и в сумерках сверкнули два синих глаза, сережки, спрятанные в платке. Это были восхитительные сапфировые сережки. Они так сочетались по цвету с ее глазами. Он хранил их у своей кровати, собираясь подарить ей, когда она будет принадлежать ему.

Но теперь он знал, что этого не случится никогда. Его пальцы обхватили камни, сжали их так, что грани впились в кожу – струйки крови потекли на запястье и испачкали рукав рубашки.

Кровь! «О нет, Ноэль, это не моя кровь! Ваша! И это единственное средство унять мою боль!»

Она должна умереть. И только тогда он сможет воссоздать портрет, и на этот раз он будет завершен – в ушах девушки на портрете засверкают сапфировые сережки.

И тогда она будет принадлежать ему. Навеки! Навсегда!

Пробило восемь, и Лондон окутало покрывало ночи. Хозяин галереи Франко и владельцы всех окружающих домов и лавок заперли двери и закрыли ставни на окнах. Вечерние огни погасли.

Но в подсобном помещении галереи Франко горел огонь. При тусклом свете газовой лампы, водруженной на пирамиду из ящиков, кипела работа вокруг абстрактной картины Андре, большие размеры которой не давали возможности манипулировать с ней на столе.

Бариччи и Уильяме, отодвинув ящики, сидели на корточках над картиной, стараясь извлечь последние гвозди, удерживавшие раму.

– Достаточно, – пробормотал Бариччи, освобождая полотно.

– Уже девятый час, – вздохнул Уильяме. – Надо бы в эту раму поместить другую картину Сардо и повесить на прежнее место, тогда мы можем спать спокойно.

– Уверяю вас, что в десять вы будете уже вовсю храпеть. Бариччи встал и поднял картину Андре – из-под нее проглянули классические мазки кисти гениального голландца.

– Я заберу это сокровище в свой кабинет и подготовлю к транспортировке. Поместите, картину Андре в раму – в этом искусстве вы преуспели больше меня. В половине девятого мы отправимся в доки. – Бариччи прошествовал через комнату, держа полотно Рембрандта под мышкой. – Любопытно бы взглянуть на Тремлетта, когда он… – Голос его пресекся, когда, открыв дверь, он столкнулся с тем, о ком только что говорил.

– Почему бы и не взглянуть, если он перед вами? – процедил Эшфорд сквозь зубы, останавливаясь на пороге.

Обернувшись, он жестом пригласил войти детективов Коньерза и Парлза, возникших за его спиной с пистолетами в руках.

– О! Пока вы изучаете выражение моего лица, не будете ли любезны передать детективам это полотно? Я уверен, что они горят желанием как можно скорее возвратить его лорду Мэннерингу.

Бариччи тяжело привалился к стене и начал оседать на пол – на лице его застыло выражение крайнего изумления. Он не мог поверить своим глазам.

– Значит, вы не собирались приходить в галерею утром. Ваши угрозы были рассчитаны на то, чтобы заставить меня действовать!

– Совершенно верно! Каждое мое слово было рассчитано именно на это, – подтвердил Эшфорд.

Он взглянул в запасник и сделал знак Уильямсу подняться с пола.

– Можете прекратить свою работу, Уильяме, – обратился он к побледневшему как полотно помощнику Бариччи. – Там, куда отправится Сардо, ему не придется хлопотать о продаже своей картины. Возможно, вас поселят в одной камере. А Бариччи вместе с другими убийцами будет дожидаться виселицы.