– Ты права, Джейн, – голос был тихий, кроткий. – Бессмысленно было бы отрицать это. Я и впрямь узнала тебя. Разумеется, узнала. Но мне страшно хотелось причинить тебе неприятности. – Она помедлила, давая Джейн впитать эту новую драму нежданной откровенности. – Пожалуйста, ну, пожалуйста, постарайся понять меня.

– Ради Бога, Джули, что здесь понимать? Ты упрятала меня за решетку, ты убедила их в том, что я шизофреничка, и они до одури перекололи меня. Ты можешь все это представить? Они все равно что изнасиловали меня. Мне ввели наркотики, заперли меня с настоящими сумасшедшими, и все только из-за того, что я приехала навестить сестру, которую не видела пятнадцать лет. Что происходит с тобой, Джули? Тебе следует проконсультироваться с врачом. Ты не можешь так поступать. Те– и то так не поступают. Что же это за безумная страна?

Джейн вся дрожала от справедливого гнева, но и удивлена была тоже. Что же должно было случиться, чтобы Джули оказалась способна на такое?

Голос Джули модулировал в полном актерском диапазоне – после эмоционального взрыва это был обращенный внутрь себя доверительный монолог. Тихий, с медленно падающими словами, взволнованный, ее голос трепетал от искренности.

– Боже, как я его любила. Ты не можешь себе представить – как. Как же я любила его.

Драма усиливалась оттого, что имя горячо любимого не было названо, но всем своим существом Джейн угадала, что Джули говорит об их отце – смутной фигуре, которую она едва помнила.

– В нем была вся моя жизнь. Буквально вся. Я грезила о нем, я жила для него – чтобы он был счастлив.

Теперь посреди сцены была маленькая, покинутая девочка. И не нужно расспросов – все ради обожаемого отца. Теряя последние остатки собственной ярости, Джейн уже предощущала появление бесчувственного жестокого злодея, который, как она догадывалась, окажется злодейкой.

– Но мама не хотела, чтобы он был счастлив. Она хотела лишь обладать им. Ей нравилось делать из него этакого пуделя, который забавляет ее милых гостей. У него была возможность… здесь, со мной. Возможность воплотить все свои мечты. Здесь бы все в лепешку расшиблись ради него, только чтобы он позволил им сделать его звездой. Но он оставался там. С нею! – Лицо Джули свело гневом, лишь только она выкрикнула ненавистное слово и вскочила, превратившись из обиженного ребенка в ангела мщения.

Джейн невольно поежилась, ощущая некий страх. Неудивительно, что «Женщина-ребенок» снискала такой успех. Джули прямо у нее на глазах перевоплотилась из девочки в женщину. Но она и секунды не верила своей сестре.

– Только не говори подобной чепухи, Джули. – Джейн тоже позволила себе слегка взорваться. – Ты так говоришь об отце, как будто это был десятилетний мальчик. И только оттого, что он не захотел поехать и поселиться в Диснейленде, не стоит считать мать его тюремщиком. Мама не была ангелом, но она тоже по-своему страдала. И она получила свое на собственных похоронах. Мне кажется невыносимым, что ты не пришла, не прислала цветов, вообще ничего. Разве дочь может вести себя так? Кто вообще может так себя вести? Такое ощущение, что ты потерпела неудачу с отцом, и, на мой взгляд, это что-то болезненное.

Джули побелела, как снег. Кулаки ее налились, зрачки сузились, гнев толчками выплескивался из нее.

– Как смеешь ты рассуждать об отце! Ты даже не знала его. Он умер, когда тебе было всего пять лет! Когда эта сука убила его.

– Что ты несешь: убила? Мама никого не убивала, тем более папу. Она его любила. Она все время говорила о нем, о том, каким великолепным актером он был и как любил нас.

На лице Джули Беннет чувства сменяли друг друга, как в кадрах мультфильма. Недоверчивость сменялась первыми признаками понимания и наконец омерзения, когда она заговорила снова.

– Да, разумеется, она тебе не говорила правды. Как же она тебе объяснила? Что же такое она тебе сказала, как назвала то, что случилось? Авария? Внезапная болезнь? Нет, наверное, что-нибудь более изобретательное. Например, солнечный удар или, скажем, что его утащили пришельцы из космоса!

– Перестань говорить загадками, Джули. Что значит весь этот вздор? – Джейн уже ничего не могла поделать с тем, что роль оскорбленной добродетели ускользает прямо у нее из рук.

– Так ты хочешь знать, что произошло на самом деле? Ты сумеешь выдержать правду о нашем счастливом семействе?

– Твою версию, Джули.

– Да, мою версию этого, Джейн. Потому что мать с отцом оба мертвы, а ты была еще ребенком. Я единственная, кто живет с этой трагедией. Каждый миг каждой минуты каждого дня моей жизни.

Джули и впрямь все это чувствовала, мучилась этим, была полностью захвачена разыгрываемой ею драмой.

– Что еще за трагедия, Джули? – В тоне ее сквозило нетерпение.

– Самоубийство отца, Джейн.

– Что? – Она отступила назад, словно отброшенная этим сообщением. Полуулыбка блуждала на лице ее сестры: она была довольна произведенным эффектом. Ожесточение ее росло, она собиралась выложить свои самые заветные карты.

– Да, отец покончил с собой. Он повесился на одной из балясин из темного дуба в гостиной дома в Глочестершире. Помнишь эти балясины, Джейн? Когда я была маленькой, они казались мне такими высокими, что я думала, что за ними живет Бог. А у тебя не было таких мыслей, Джейн?

Джейн видела перед собой оживших бесов, мучивших ее сестру. Призраки стонали и причитали прямо перед ней, но Джейн молчала, потому что внутренний голос подсказывал ей, что пытка еще не закончена.

– Но почему он сделал это? Зачем он взял веревку, накинул себе на шею и удавился на одной из дубовых балясин, пока его ноги не прекратили дергаться, глаза не вылезли из орбит, а руки перестали тянуться к петле, чтобы ослабить ее?