Я задумался. В отношении Мариан мне не хотелось брать на себя больше, чем было в самом деле.

— Сегодня утром мы снова разговаривали, — сообщил я ему, — по дороге в церковь, хотя она вполне могла предпочесть мне виконта Тримингема. — Я попытался вспомнить, когда она еще ко мне обращалась. — Она часто подходит ко мне, даже когда вокруг взрослые — пожалуй, только она, больше никто. Да они мне и не особенно нужны. А ее брат Дэнис сказал, что я — возлюбленный Мариан. Несколько раз говорил.

— Вот оно что? — отозвался фермер. — Значит, вы иногда остаетесь наедине? Ну, то есть сидите в комнате вдвоем, а больше никого нет?

Он говорил с большим нажимом, выделяя слова, будто сцена представала у него перед глазами.

— Ну, иногда, — признался я, — мы сидим вместе на диване.

— На хозяйском диване? — переспросил он.

Надо было его просветить. Дома у нас и то было два дивана. Здесь, кажется, ни одного. Ну, а в Брэндем-Холле...

— Видите ли, — пояснил я, — у них там много диванов.

Он понял.

— Но когда вы сидите вместе и болтаете...

Я кивнул — мы сидели и болтали.

— Вы сидите близко от нее?

— Близко от нее? — повторил я. — Ну, вообще-то, ее платье...

— Да, да, — закивал он, уловив с полуслова. — Эти платья занимают столько места! Но все же достаточно близко... чтобы передать ей что-то?

— Передать ей что-то? Ну, конечно, я могу ей что-то передать. — Как будто речь шла о болезни; я еще не совсем забыл о кори. Он быстро сказал:

— К примеру, письмо. Но так, чтобы никто не видел.

Я едва сдержал смех — такой пустяк, а он вон до чего разволновался.

— Конечно, — сказал я. — Для этого — достаточно близко.

— Тогда я напишу ей, — заявил он, — если подождете.

Он отошел, но тут мне пришла в голову одна мысль.

— Как же вы ей напишете, если не знаете ее?

— Кто сказал, что я ее не знаю? — почти свирепо возразил он.

— Вы. Сказали, что никого в Холле не знаете. А она мне сказала, что не знает вас, — я спрашивал.

Он на мгновение задумался, в глазах появилось напряженное выражение — такое же было, когда он плыл.

— Она сказала, что не знает меня? — переспросил он.

— Ну, сказала, может, вы и встречались, но она не помнит.

Он глубоко вздохнул.

— Она знает меня, только по-особому, — произнес он. — Я, можно сказать, ее друг, но не такой, с какими она ходит. Это, наверное, она и имела в виду... — Он помолчал. — У нас с ней дела.

— Это секрет? — жадно спросил я.

— Еще какой, — ответил он.

На меня вдруг накатила слабость, будто псалмы перевалили за пятьдесят стихов; как ни странно (обычно взрослые насчет таких вещей ужасно тупы), он это заметил и тут же сказал:

— У вас вид — совсем никуда. Сядьте и поднимите ногу. Вон табурет. Диванов у меня нет, что поделаешь. — Он усадил меня на стул. — Я недолго, — добавил он.

Но вышло долго. Он достал бутылку черно-синих чернил «Стивенс» (у него даже не было чернильницы), лист писчей линованной бумаги и принялся старательно писать. Ручка терялась в его больших пальцах.

— Может, лучше передать на словах? — предложил я.

Он с прищуром глянул на меня.

— Вы не поймете, — сказал он.

Наконец письмо было готово. Он сунул его в конверт, лизнул края клапана и прижал его кулаком, словно утюгом. Я протянул руку, но письма не получил.

— Только наедине, — напомнил он. — Иначе вообще не передавайте.

— Что же тогда с ним делать?

— Суньте туда, где дергают за цепочку.

С одной стороны эта фраза вызвала у меня отвращение — ведь я уже видел свою миссию в романтическом свете; но с другой — я оценил практичность фермера, осторожность не помешает. Интриги — это была моя стихия.

— Все будет сделано, как надо, — заверил его я.

Ну, теперь-то он отдаст мне письмо? Но он все держал его под стиснутым кулаком, словно лев, охранявший что-то сильной лапой.

— Так, вы меня не подведете, без обмана? — снова засомневался он.

— Конечно, без обмана. — Я даже обиделся.

— Потому что, — медленно произнес он, — если это письмо попадет в чужие руки, придется худо ей, мне, а может, и вам:

Слова его попали точно в цель — во мне пробудилось неслыханное рвение.