— Я хочу написать о том, что случилось со Сречко. Я знаю, моя статья ему не поможет, но, возможно, удастся выставить напоказ человека, который это сделал. Вы окажете мне содействие?

Она пожала плечами:

— Я ничего не знаю. Никогда не спрашивала о его работе.

— В тот вечер, когда его убили… При нем были какие-то записи?

— Не знаю. Тело обыскали. Забрали все.

— Обыскали? Прямо на улице?

— Да.

— А дома он работал? Что-то писал? Здесь, в квартире?

— Да, много писал. И ручкой, и печатал на машинке. Но я ничего не читала.

— Могу я взглянуть на его бумаги?

— Их нет.

— Нет?

— Они их унесли. Унесли все. Даже ленту с пишущей машинки.

— Полиция?

— Нет, мужчины.

— Какие мужчины?

— Они вернулись. Через два дня. Посадили меня в угол. Вон туда. Все обыскали. Забрали все, что у него было.

— То есть из тех материалов, которые он готовил для мистера Кобача, ничего не осталось?

— Только фотография. Я забыла про фотографию.

— Пожалуйста, расскажите мне о фотографии.

Он все это узнал через Анну с переводом с языка на язык. За три дня до смерти, Сречко, начинающий журналист, пошел на новогоднюю вечеринку и залил красным вином джинсовую куртку. Мать бросила ее в корзину для грязного белья, чтобы потом простирнуть.

А потом его убили, и ей уже было не до стирки. Она забыла про куртку, бандиты, конечно же, в корзину не полезли. А потом, когда у нее дошли руки до грязного белья, в корзине оказалась и куртка. Она ощупала карманы, прежде чем замочить ее, на случай, если сын оставил в них какие-то деньги, и почувствовала что-то жесткое. Фотографию.

— Могу я взглянуть на нее? — спросил Декстер. — Она у вас?

Мать Сречко кивнула и, как мышка, скользнула к столику в углу, на котором стояла швейная машинка. Вернулась с фотографией.

Мужчину застали врасплох, фотографа он заметил в самый последний момент. Попытался поднять руку, чтобы закрыть лицо, но диафрагма успела открыться вовремя. Мужчина смотрел прямо в объектив, в рубашке с короткими рукавами и светлых брюках.

Фотография была черно-белая, чувствовалось, что снимал непрофессионал, резкости не хватало, но Декстер понимал, что лучше ему не найти. Вспомнил фотографии подростка и мужчины на вечеринке, лежавшие под подкладкой его «дипломата». Всем им недоставало четкости, но в том, что на них изображен один и тот же человек, сомнений быть не могло. Сречко Петрович сфотографировал именно Зилича.

— Я бы хотел купить эту фотографию, миссис Петрович, — сказал Кел. Она пожала плечами и что-то ответила на сербскохорватском.

— Она говорит, что вы можете ее взять. Ей она не нужна. Она не знает, кто на ней сфотографирован, — перевела Анна.

— Последний вопрос. Перед смертью Сречко куда-то уезжал?

— Да, в декабре. На неделю. Он не сказал, где был, но вернулся с обгоревшим носом.

Миссис Петрович проводила их до двери, они вышли в коридор, ведущий к неработающему лифту и лестнице. Анна пошла первой. Декстер задержался, а когда она начала спускаться по лестнице, повернулся к сербской матери, потерявшей единственного сына, и мягко произнес на английском: «Вы не можете понять ни слова из того, что я говорю, но, если я отправлю эту тварь в тюрьму, я сделаю это и для вас».

Конечно же, она не поняла, но улыбнулась и ответила: «Хвала». За день, проведенный в Белграде, он узнал, что это означает «Спасибо».

Поднимаясь к миссис Петрович, он попросил таксиста подождать. Отвез Анну домой, она вышла на окраине, сжимая в руке двести долларов, по пути к отелю вновь всмотрелся в фотографию.

Зилич стоял на огромном бетонном или асфальтовом поле. Позади находились большие низкие здания, вроде бы склады. Над одним ветер развевал флаг, но часть флага осталась за кадром.

— У вас есть увеличительное стекло? — спросил Декстер водителя. Тот не понял, но несколько выразительных жестов заменили слова. Таксист кивнул. Увеличительное стекло он держал в бардачке. Иной раз оно ему требовалось, чтобы разглядеть хитросплетение улиц на страницах городского дорожного атласа.

Сразу стало понятно, что длинный плоский предмет, «влезший» в фотографию с левого края, — свободный конец самолетного крыла, который отделяли от бетона летного поля какие-то шесть футов. То есть принадлежало крыло не авиалайнеру, а маленькому самолету.

Теперь он понимал, что за здания видны на заднем плане. Не склады — ангары. Не гигантские сооружения, способные принять под свою крышу авиалайнеры, а другие — поменьше, какие обычно требовались для частных самолетов бизнес-класса, верхняя точка хвостового оперения которых отстояла от земли не больше чем на тридцать футов. Зилич стоял на частном летном поле или в зоне аэропорта, предназначенной для обслуживания самолетов бизнес-класса.

В отеле ему с радостью помогли. Да, в Белграде есть несколько Интернет-кафе, и все работают допоздна. Декстер перекусил в баре и на такси поехал в ближайшее. Включил любимый поисковик и попросил вывести на экран флаги всех стран.