— Что значит — визжит как резаный? Ладно, скажи ему, пусть успокоится. Я буду там через пять минут.

Он отключил связь.

— Отец Винсенте. В церкви. Что-то там случилось. Я должен заехать туда. Нам все равно по пути. Уж извините, придется задержаться на несколько минут.

Они проехали мимо пеонов, которые на ярком солнце вскапывали землю, готовя ее к поливу. Некоторые подняли головы, чтобы мельком взглянуть на проезжающий джип, за рулем которого сидел человек, обладающий над ними абсолютной властью.

Из-под сомбреро появились осунувшиеся, заросшие щетиной лица, кофейно-коричневые глаза. Но у одного из пеонов глаза были синими.

Он взбегал по ступенькам, ведущим к двери в церковь, и тут же скатывался с них, низенький толстячок с поросячьими глазками, в когда-то белой сутане. Отец Винсенте, духовный пастырь несчастных, отбывающих пожизненный срок.

На испанском ван Ренсберг знал лишь несколько слов, в основном команды. Священник едва мог изъясняться на английском.

— Скорее, майор! — выкрикнул он и нырнул в церковь. Мужчины вылезли из джипа, последовали за ним.

Белая сутана мелькнула в проходе, обогнула алтарь, исчезла в ризнице. Главной достопримечательностью маленькой комнатки был стенной шкаф, в котором висели одеяния священника. Театральным жестом он распахнул дверцы и воскликнул: «Mira!» [58]

Пеон лежал в той же позе, в какой и нашел его отец Винсенте. Священник не попытался освободить его. Со стянутыми липкой лентой запястьями и лодыжками, с заклеенным ртом, из которого доносилось невнятное мычание. Когда пеон увидел ван Ренсберга, его глаза округлились от ужаса.

Южноафриканец наклонился и сорвал ленту со рта.

— Что он здесь делает?

Пеон что-то затараторил, священник выразительно пожал плечами.

— Он говорит, что не знает. Он говорит, что прошлым вечером лег спать, а проснулся здесь. У него болит голова, он ничего не помнит.

Пеон был в одних плавках-трусах. Южноафриканец схватил его за плечи, поставил на ноги.

— Скажи ему, для него будет лучше, если он начнет вспоминать! — рявкнул ван Ренсберг священнику, который стал переводчиком.

— Майор, — мягко вмешался Макбрайд, — давайте не будем спешить. Почему бы не начать с имени?

Отец Винсенте уловил смысл.

— Рамон.

— Рамон?…

Священник пожал плечами. С более чем тысячью прихожан разве он мог помнить все фамилии?

— Где он спал? — спросил американец. Последовал быстрый обмен фразами на местном испанском. Макбрайд понимал испанский с трудом, а сан-мартинское наречие имело мало общего с кастильским.

— Его дом в трехстах метрах отсюда, — ответил священник.

— Почему бы нам не прогуляться туда? — Макбрайд достал перочинный ножик и разрезал липкую ленту на запястьях и лодыжках Рамона. Насмерть перепуганный пеон повел майора и американца через площадь, по главной дороге, свернул на третью улицу, показал на дверь своей комнатки.

Ван Ренсберг вошел первым, за ним — Макбрайд. Ничего особенного они не обнаружили, за исключением одного маленького предмета, который американец достал из-под койки. Марлевой салфетки. Он понюхал ее и протянул майору, который тоже поднес ее к носу.

— Хлороформ, — сказал Макбрайд. — Его отключили во сне. Скорее всего, он ничего не почувствовал. Очнулся со связанными руками и ногами, запертый в стенном шкафу. Он не лжет, просто ничего не понимает и напуган.

— Какого черта он там оказался?

— Разве вы не упоминали про бирки у каждого человека, которые проверяют, когда они приходят на работу?

— Да. А что?

— У Рамона такой бирки нет. И на полу ее нет. Я думаю, что на ферму с биркой Рамона прошел кто-то еще.

Вот тут до ван Ренсберга дошло, что все это означает. Он вернулся к «Лендроверу», который остался на площади, включил рацию.

— Чрезвычайная ситуация! — рявкнул он, как только радист вышел на связь. — Включи сирену «Сбежавший заключенный». Заблокируй ворота, ведущие в резиденцию, для всех, кроме меня. По громкой связи вызови всех охранников к главным воротам. Включая тех, кто сейчас свободен от службы.

Через несколько секунд над полуостровом завыла сирена. Ее услышали на полях и в свинарниках, в садах и курятниках, на огороде и в амбарах.

И все, оторвавшись от своего дела, поворачивались к главным воротам. Вот тут и послышался многократно усиленный голос радиста: «Всем охранникам прибыть к главным воротам. Повторяю, всем охранникам прибыть к главным воротам. Быстро!»