Дальше — самое интересное, но и самое опасное. Никто из них задуманного не добьется, но Вы, сэр, свое с них урвете! Впрочем, у графа Корнея и боярина Федора, может быть, получится, не знаю. А вот ни Православного ордена, ни восстановления Древлянского княжества не будет. Уж настолько-то Вы, сэр Майкл, историю знаете, несмотря на весьма обширные пробелы в историческом образовании. Значит, Нинею и Иллариона придется кидать. Перед греком не стыдно, так этой сволочи и надо, а вот перед Нинеей… Ладно, поживем — увидим. Все это будет не завтра, а Нинея не вечна, дай ей Бог здоровья и долгих лет жизни.

Итог, сэр? Итог таков: сформулирована новая (и опять промежуточная) цель — наращивание ресурса для обретения возможности повлиять на дальнейшее развитие Руси".

— Наглец, Вы, все-таки, сэр Майкл. — Пробормотал Мишка вслух. — Историю менять вознамерились. Рея Бредбери на Вас нет, ядрена Матрена.

Ладья, оставленная купцом Никифором в Ратном для обеспечения торговых экспедиций в междуречье Горыни и Случи, медленно, немногим быстрее скорости пешехода, продвигалась вверх по Пивени. После одного из многочисленных поворотов русла, поднявшийся к вечеру ветер оказался попутным, и экипаж, поставив парус, отдыхал, пользуясь короткой передышкой — следующий поворот реки мог увести ладью в либо в "ветровую тень", либо на неподходящий для прямого парусного вооружения курс.

Солнце еще не зашло, но на реке уже стало прохладно и Мишка кутался в меховой плащ, заботливо сунутый ему перед отплытием Листвяной.

"Странно, на спортивной яхте, когда идешь курсом «фордевинд», ветер почти не ощущается, а здесь продувает, как стоячего. Впрочем, ничего странного — идем против течения, да и обводы корпуса у этого, с позволения сказать, плавсредства, те еще. Просто ложка, проминающая воду. Эх, сейчас бы на моем «драконе» — раскинули бы грот и стаксель «бабочкой», или спинакер поставили бы и… до первой же отмели, киль-то у спортивной яхты…".

Ладони горели огнем — утром Мишка для разминки подменил одного из гребцов и сумел продержаться лишь около получаса. Весло было тяжеленным, темп гребли, который гребцы поддерживали, казалось, играючи, оказался почти непосильным, а мозоли на руках, набитые воинскими упражнениями и натертые конским поводом, разместились вовсе не в тех местах, которые требовались для гребли. Мишка опасался приступа тошноты и головокружения, но, хорошенько пропотев на весле, почувствовал себя, наоборот, бодрее.

Экипаж достал еду — хлеб, сало, лук, кажется, кормщик не собирался приставать к берегу для ужина, видимо, ожидалась лунная ночь, и движение будет продолжаться и после захода солнца. Уходить в кормовую избу Мишка не хотел, там, пригревшись, дремал, завернувшись в тулуп, отец Михаил, а в каморке, изображавшей собой каюту, и одному-то было не повернуться. Переночевать можно было и здесь на носовом помосте ладьи.

Солнце, наконец опустилось за горизонт и, хотя легкие перистые облака еще подсвечивались его лучами, здесь, в русле Пивени, заросшем по берегам лесом уже наступила бы темнота, если бы из-за макушек деревьев не начал выползать огромный желтоватый диск луны. Река снова повернула, парус стал бесполезен, и экипаж ладьи взялся за весла. Их мерный плеск, едва слышное журчание воды под форштевнем, сложный букет запахов воды, мокрого дерева, парусины и веревок, чуть заметное колебание настила под ногами, даже при совершенно спокойной поверхности реки, дававшее ощущение, отличное от земной тверди, с неожиданной яркостью, пробудили воспоминания детства и молодости — яхт-клуб, мореходка, учебное судно "Зенит"…

Мишка вдруг ощутил какое-то смутное неудобство и тесноту — вокруг на сотни, даже на тысячи, километров тянулись леса, прорезанные руслами рек и испятнанные редкими вкраплениями человеческих поселений. До морей далеко, даже крупных озер поблизости нет. Почти всю свою жизнь ТАМ он прожил в Ленинграде и в Севастополе — рядом всегда было море, пусть не видимое из окна, заслоненное городскими постройками, крепко замусоренное соседством большого города, оно постоянно, множеством порой очевидных, а пророй и едва заметных признаков, напоминало о своем присутствии.

Впервые в жизни с чувством неудобства и тесноты, порожденным отсутствием рядом дыхания огромного водного простора, Мишка столкнулся, оказавшись во время срочной службы в Карпатах. Именно тогда, в очередной раз, уткнувшись взглядом в окружавшие со всех сторон горные склоны, он вспомнил вычитанное в какой-то книге описание чувства тесноты, которое испытывает в степи кочевник. Если, отъехав на рассвете от родного кочевья, степняк скачет целый день и на закате замечает на горизонте чужие кибитки, ему становится тесно в бескрайней степи. Что-то подобное, видимо, испытывает и человек, всю жизни проживший на берегу моря, оказавшись вдали от него. Мишка, во всяком случае, такое чувство испытывал.