— Скажи, нет ли какой-нибудь сказки или истории… неважно — правда или вымысел. В общем, что-то про взрослого, живущего в теле ребенка. И это должно быть страшно, страшная история.

— Вот оно как… Взрослый в ребенке. — Нинея ненадолго задумалась. — Есть такая сказка, а может — быль, кто ж знает?

— Расскажешь?

— Что ж не рассказать? Была у одной ведуньи ученица. Плохая была ученица. То ли ленилась, то ли дар у нее слабый был, хотя, бывает, что и учитель негодный попадается. Всякое бывает. Выгнала ее ведунья, не стала дальше учить. Пошла девка домой, и уже почти дошла до дому, как видит степняки в сторону ее веси пробираются. Побежала она, хотела короткой дорогой через лес пробраться, да заметили ее степняки и подстрелили. Лежит она со стрелой в спине, чувствует, что умирает. "Что за жизнь у меня" — думает — "Всего два дела у меня важных было: на ведунью выучиться и земляков предупредить. И ни то, ни другое сделать не смогла".

И тогда вспомнила ученье у ведуньи и произнесла заклинание. Пожелала перенестись в тело любого из земляков, кто ближе окажется, чтоб предупредить об опасности. Смотрит: она голая и воде, а вокруг другие девчонки в речке плещутся. Видно ближе всех к ней эта самая девчонка оказалась. Выскочила она из воды, а какая одежда ее не знает. Схватила первую попавшуюся, оделась и побежала к селу. Кричит: "Степняки! Степняки! Спасайтесь!". А люди над ней смеются: "Где ты степняков в речке нашла? А одежду-то зачем чужую нацепила?". Так и не поверил ей никто, а вскоре и степняки налетели. Кого убили, кого в полон увели, а весь сожгли. Осталась только эта девчонка — степняки ее как будто и не видели.

Сидит она на пепелище и плачет. Тело чужое, одежда чужая, ничего сделать не смогла, даже смерть ее не взяла. И открылось тут ей, что неправильно она заклинание выбрала, обидела Светлых Богов и те ее так наказали. С тех пор ходит она от деревни к деревне, от села к селу, от города к городу, и всегда так получается, что приходит только туда, где беда случиться должна. Предупреждает людей, а никто ей не верит, и беда все равно случается.

Не растет она и не стареет, а один раз в сто лет приходит она на то место, где ее родная весь была. Плачет, просит Светлых Богов о прощении, но не желают ее боги слышать, потому, что могла она земляков спасти, если бы училась прилежно. Могла и Светлых Богов не обидеть, если бы подумала как следует. Но думала она в тот час не о земляках и не о Светлых Богах, а о своей жизни пропащей, вот и стала ее жизнь пропащей по-настоящему.

А люди ее прихода боятся. Не только потому, что она с собой беду приносит, от беды защититься или убежать можно. Боятся они потому, что с ее приходом беспечными делаются и не верят ее предупреждениям. А она все ходит, и никто не знает где ее путь закончится. Поведали Светлые Боги только одно: "Если найдется место, где тебе поверят и от беды, благодаря твоему предупреждению, спасутся, там твой путь и закончится. И обретешь ты покой". Вот такая сказка про взрослого в детском теле. Понравилось тебе?

"Ни хрена себе! Кассандра, баньши и Агасфер в одном флаконе! И такой лихо закрученный сюжет не дошел до потомков? Это кто ж так постарался? Татары или Православная церковь? Теперь понятно, почему Первак так трухнул: сначала родной хутор от морового поветрия вымер, потом мы Кунье городище угробили, а тут еще один типчик нарисовался!".

— Что-то вспомнил, Мишаня?

— Есть, баба Нинея, похожие сказки у разных народов. У греков — про Кассандру, дочку троянского царя Приама. Ее тоже боги наделили даром прорицания, но сделали так, что ей никто не верил. И из-за этого ее город погиб. А у христиан есть сказание об Агасфере. Он тоже ходит по земле и нигде не может задержаться. А один раз в пятьсот лет приходит на то место, где согрешил и просит прощения. Но прощения ему нет, как нет ни покоя, ни смерти.

— Вот видишь: не ты первый, Мишаня.

— Что?!!!

— Ты же про себя спрашивал? А услышал сказку про девку глупую, нерадивую. Что ж ты хочешь? У каждого своя ноша.

— Ты… — У Мишки слова застряли в горле. — Ты что? Что ты знаешь?!!!

— Ничего я не знаю, — Нинея вздохнула — чувствую только.

— Погоди. Если ты про меня все знаешь… Ну не знаешь — чувствуешь, то как же ты мне такому внуков доверить собираешься?

— А на тебе греха нет Мишаня. И ученица ведуньи и Вечный Жид — они же согрешили. Да и дочка царя, которую ты помянул, тоже, наверно, чем-то провинилась. А ты — нет. Думается мне, что ты от какого-то горя бежишь и еще: помочь кому-то хочешь, да пока не можешь. Так?

— От горя я уже убежал, а помочь… Помочь хочу человеку, который мне сбежать помог и друзьям его. А как ты поняла, что на мне греха нет?

— Если человек про свой грех помнит, то это по нему почти всегда видно бывает. А если не помнит, то бессовестный он, и это тоже видно. Сам, наверно, такое замечал?

— Замечал. А то, что я не остаюсь ребенком, и взрослею, а значит и стареть буду?

— И это — тоже. — Согласилась Нинея. — Но чувства человека это — надежнее. Нет за тобой греха и не бессовестный ты.

Снова шипит под санными полозьями снег, мерно топочут копыта Рыжухи, петляет узкая лесная дорога. Роська со смесью страха и восхищения рассказывал о своих вчерашних переживаниях.

— … на ночь Рыжуху пристроил, корму ей задал, сделал все, что нужно, хотел уже в дом идти, а она говорит: "Постой, бабуля не велит возвращаться". Ну, стою. И она стоит, совсем так неподвижно, и, вроде как, прислушивается к чему-то. Ну я постоял-постоял, а потом говорю: "Пойдем, чего ждать-то?". А она как глянет на меня, я и обомлел — глазищи, как у рыси, даже, показалось, светятся!