— Тебе бы настоятелем в монастыре для убогих быть, вот бы светлых голов насобирал! Кхе! Ладно, посмотрим. А что? Если Бурея пацанов учить поставить, так они с перепугу от его рожи заиками поделаются!

— Дело не только в этом. Бурей твоим человеком никогда не станет, он — сам по себе. А Илья… Илью можно своим сделать и пользы от этого может много оказаться. Понимаешь, деда, мы ему другую жизнь открыть можем, не такую от которой он в пьянку прячется. Не было у него до сих пор ни на что надежды, а теперь появится. Если я все правильно понимаю, он за это нам как пес служить будет.

— Кхе! Я же сказал: посмотрим… А это еще, что за явление?

Возле саней стояла женщина лет тридцати с небольшим, судя по одежде, из Куньего городища. Вся она была какая-то аккуратная, благообразная, крепенькая, улыбалась приветливо. В руках женщина держала деревянный поднос, накрытый чистеньким белым полотенцем с вышивкой по краю. Контраст с Донькой был настолько разительным, что Мишка почувствовал, как у него на лице невольно появляется ответная улыбка.

— Откушайте, Корней Агеич, Михайла Фролыч!

Женщина ловко пристроила поднос на санях, сняла полотенце и на свет явились две миски с кашей, еще одна мисочка с солеными грибочками и две глиняных чарки от которых поднимался ароматный медовый пар. Тут же лежали два ломтя хлеба и стояла деревянная солонка.

— Кхе! Кто ж ты такая, красавица?

— Из городища я, Листвяной зовут, вы ешьте, остынет же.

— Благодарствую, Листвянушка. — Настроение у деда исправлялось прямо на глазах. — А Татьяне дочери Славомира ты, случайно, родней не доводишься?

— Если и есть родство, то дальнее. Я к тебе Корней Агеич в родню не набиваюсь.

— Кхе! Жаль. Грибочки у тебя отменные, сама солила?

— Сама, и хлеб пекла тоже я.

— Что скажешь, Михайла?

— Вкусно, деда!

— И все?

— Матери помощница нужна, семья-то увеличивается. Такую бы хозяйку к нам.

Листвяна словно ждала мишкиной реплики.

— О том и просить хочу, Корней Агеич, челом бью: возьми к себе с семейством.

— А велико ли семейство?

— Пятеро нас. Старшему сыну шестнадцать. Второму сыну и дочке по пятнадцать. Еще одному сыну двенадцать.

— А муж?

— Медведь заломал, осенью четыре года будет…

— Кхе! А хозяйство большое?

— В том году семь поприщ земли подняли, две коровы, две лошади, мелкая скотина. Хозяйство справное было, к дочери сватались уже.

— Кхе! И все — без мужика?

— Так дети почти взрослые, помогают.

— А сама-то, чай, не из Куньего?

— Нет, я сама с лесного хутора, изверги мы.

— И из какого же рода изверглись?

Женщина впервые за весь разговор смутилась, опустила глаза.

— Может, помнишь: отец твой по Велче ходил, за побитых купцов карал?

— Эко ты время вспомнила, сама-то еще и не родилась, поди!

— Я уже на хуторе родилась. Мы еще до того из рода ушли, но разговоров много было, боялись, что и нас найдете.

— И чего ж именно ко мне захотела?

— А чем ты плох? И стряпня моя тебе по вкусу пришлась…

— Кхе! Умно… ответила. Добычу у нас жребием распределяют, но… М-да, ежели челобитье свое перед обществом повторишь… повторишь?

— Повторю!

— Ладно, я к тебе еще по дороге подъеду, поговорим. Благодарствую, Листвянушка, покормила вкусно, поговорила ласково… ступай.

Листвяна быстренько прибрала посуду и ушла, а дед как-то очень уж задумчиво проводил глазами ее удаляющуюся фигуру.

"А- я-яй, сэр, оказывается и на лорда Корнея блесну найти можно. А собственно почему бы и нет? Деду еще пятидесяти нет, а вдовствует уже вон сколько лет. Но баба-то какова! Так сориентироваться, сработать на контрасте! Между прочим, так, ведь, и не ответила: почему к Корнею просится. Наверняка уже вызнала, что он вдовец, что он тут главный… Ну, деда, не теряйся, никто не осудит, наоборот, завидовать станут! Да! Я же обещал за Афоню походатайствовать!".

— Деда, Лука весь дозор доли лишил. — начал Мишка.

— Угу.

— Так, несправедливо же! Они засаду заметили, вас предупредили.

— Десятнику видней. — Деду затронутая внуком тема явно не нравилась.

— Я Афоне обещал словечко замолвить.

— Вот и замолвил, обещание выполнил.

— Деда! Лука же их не за провинность наказал, а за свой собственный страх. Испугался, что меня убьют, а ему перед тобой ответ держать. Не честно так!

— А мне, за два дня, два раза тебя хоронить честно? — Взорвался криком дед. — Лука их за свой страх наказал, а я, за свой страх, их миловать не буду!