Гелием у реки заполняет шар девочка. Уголки в череп ее клошар,

с хари кривой своей атомы уголков, в череп вдыхает ей. Как двенадцать кусков

склеивает в одну рыбу речной водой, по шерстяному дну легкой крошах едой.

***

Золотко трепыхается. От трепыханий тех явственно задыхается, довысекуя грех

тело его горячее. Палка на теле том пала, куда стоячее сердце своим хвостом

стукнуло, бесноватое. Тридцать из-под хвоста золотку жгут косматое место внизу живота.

***

Турок, как соловей щелканьем отрицание изъявляет, что нос кривей пространства, откудова цание

мер, цание-бря и другие, цанию сущему вопреки, вострубив, вылетают нагие, словно русские дураки.

***

Жало скорпиона голая из лона

треугольного сама удаляет, как бума

гу из Писания Святого. Скорпиона она дого

няет на самой наготе своей немой.

***

Калека ходит в ситце. Мускул его лице

вой нежнее шелка. Череп ангельский, как челка

Гитлера неубиенного слаще ситца бренного

на плечах калеки в глубине аптеки.

***

Изюбр саморазрушается. Хармс Заточник, словно хвост, весь позади, но распушается он впереди. Туда и дрозд

сам похотливый не взлетает. Горушка лысая оттуда сюда туда себя мотает внутри рогатого сосуда.

***

Эскимос лежит в земле, ком ее под сиськой ле

вой, словно Гоголь у костра развалился так непра

вильно, что прах сверху Гоголя, как страх

набухает справа, звать его Варавва.

***

Штурмовику в Италии на зеленой талии

черный мох яйцо отложил и цо

кает до пятой пламенем объятой

точки щегловитой с воронежскою свитой.

***

Персона в липняке смертная играет, кожу на руке грифелем марает.

Правая божилась. Левая рука пополам сложилась. Грифель, как Лука

правую мазюкал руку и мужал, Булгакова баюкал, с мухами жужжал.

***

Черпает остатки купальщица из кадки,

неведомые полому телу ее голому.

Пляшет босиком, брызжет молоком

из груди на обод кадочный, как робот.

Чешется ногой грязной, а другой

немужские люди ей ласкают груди.

***

Пропылился прораб во пустыне. Рукавичками тапки в полы

нье востроносые утирает. Ноги босые убирает

он под задницу тапок из. На Посадницу зырит вниз.

***

Ширину доски в отрезе язвенница в незе

мных мучениях узнает в значениях

с мужем неделимых, целых, дробных, мнимых,

Господу приятственных болей бесприпятственных

для ее томления, похоти, моления

лежа на доске мужниной тоске.

***

Алконост неоперенными лапмами с лица, воздухоблагорастворенными хвостик леденца

отцепляет петушачий. Сладость под хвостом вся сжимается в мышачий хвост не на пустом

месте лика алконосьего. Подбородок там двойной сверху образа безосьего пляшет, как стальной.

***

Добыв пушнины много, охотник себя строго

за вихор хватает, ноги заплетает

в длинную косицу, между них лисицу

сжал и не пускает, ватные спускает

брючки он на пленницу, Блочью современницу.

***

Цыпкою, как искрой, сидючи у огня, первой, а не второй утешился после дня

трудового уликотес. Третья цыпка напротив глаз разгорается не всерьез. Утешиночек в ней запас

невелик, словно не чесал междуципие на лице триединый, и не тесал он в Освенциме на крыльце.

***

Харчи плохие хороши. Через разверстия любые из вынимателя души они, как небо, голубые

вольнее зрения текут. Он их не трогает руками, пока родители пекут ему хлеба, но языками

харчатам щелкают вослед. Сын-выниматель над харчами рукой вздымая пистолет, случайно хлопает очами.

***

Черновласый врач скальпелем сверкучим лапника для прачки накрошил - едучим

ложем для непарных двух ея душистых, вдольразлучезарных конечностей пушистых.

Разин в поперечности ложе вороша, прачкины конечности приручал, поша

рив меж лапнинками порошка них на. А врача картинками мучала княжна.