– И вы ступайте, Николай Ильич,- попросил адмирал.
– Вы поймете, когда надо будет запускать его,- демонстративно сев спиной к двери, адмирал подушечками каждого пальца нежно тронул струны.

Езерский прикрыл за собой дверь.

Переборы струн, доносившиеся из комнаты, сложились в мелодию светлой печали, и вдруг из переливов рокотавшей гитары вырвался и потёк красивый бархатный баритон адмирала:

Гори, гори, моя звезда...

Гори, звезда приветная.

Ты у меня одна, заветная,

Другой не будет никогда...

Караул онемел. Адмирал пел. Романс звучал волшебно. К месту. На излёте жизни. Езерский отвернулся. Прошибла слеза...

Жуков шикнул на хохотнувшего красноармейца. Шикнул и застыл, делая вид, что рассматривает что-то под ногами, чего не было.

Езерский про себя повторял за адмиралом слова романса. Он знал их наизусть. И вот последняя строфа:

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена.

Умру ли я, и над могилою

Гори-сияй моя звезда...

Гитара еще вибрировала. Голос еще не истаял. Езерский не поворачивая головы скомандовал:

– Свиньин! Пшёл!

* * *

Прошли годы. Капитан Свиньин в подвале на Лубянке приводил в исполнение приговор "тройки". Он расстреливал командарма Езерского. Без последнего слова. И без последнего желания. Капитан не узнал в нем бывшего члена Реввоенсовета. Лицо его было донельзя измочалено. Наверное, подумал Свиньин, долго был "в непризнавалке"... Командарм шевелил губами.

– Шо? Шо хош?
– спросил он, и ему показалось, что командарм промычал: "Гори, гори..."

Свиньин повернул его к себе затылком и, приставив пистолет, нажал на курок.

– Гори сам, сучья вражина,- пнув сапогом дергавшееся тело, смачно сплюнул капитан.

* * *

А Жуков стал генералом победы. И в военных кампаниях никогда не разлучался с гармоникой, на которой, подобрав, иногда наигрывал романс "Гори, гори моя звезда..."

январь, 2000 год