Прохожий вдруг остановился. Его стеклянные глаза оживились каким-то чувством, и он засмеялся коротким и странным смехом. Сашка стояла перед ним и, приплясывая от холода, старалась тоже смеяться, не спуская глаз одновременно и с рук и с лица его.

– А хочешь я тебе вместо гривенника пятерку дам?
– спросил прохожий и оглянулся.

Сашка тряслась от холода, не верила и молчала.

– Ты вот... разденься догола и стой, я тебя десять раз ударю... по полтиннику за удар, хочешь?

Он смеялся, и смех у него был дрожащий: придушенный и гадкий.

– Холодно...
– жалобно сказала Сашка, и дрожь удивления, страха, голодной жадности и недоверия стала бить все ее тело нервно и судорожно.

– Мало ли чего... За то и пятерку даю, что холодно!..

– Вы больно бить будете...
– пробормотала Сашка, мучительно колеблясь.

– Ну, что ж, что больно... а ты вытерпи, пятерку получишь!

Прохожий двинулся. Снег заскрипел.

Сашку все сильнее и сильнее била какая-то жестокая внутренняя дрожь.

– Вы так... хоть пятачок дайте...

Прохожий пошел.

Сашка хотела схватить его за руку, но он замахнулся на нее с такой внезапной страшной злобой, остро сверкнув выпуклыми бешеными глазами, что она отскочила.

Прохожий прошел уже несколько шагов.

– Кава-ер, кава-ер!.. Ну, хорошо... кава-ер!
– жалобно-одиноко вскрикнула Сашка.

Прохожий остановился и обернулся. Глаза у него блестели, и лицо как будто чернело.

– Ну, - сказал он хрипло и сквозь зубы.

Сашка постояла, недоуменно и тупо улыбаясь, потом стала нерешительно расстегивать кофту мерзлыми, словно чужими пальцами и почему-то не могла отвести глаз от этого странного, страшного лица со стеклянными мертвыми глазами...

– Ну, ты... живей, а то кто подойдет!
– проскрипел прохожий.

Страшный холод охватил голую Сашку со всех сторон. Дыхание захватило. Каленое железо разом прилипло ко всему телу и, казалось, стало сдирать всю оледенелую обмороженную кожу.

– Бейте скорей...
– пробормотала Сашка, сама поворачиваясь к нему задом и стуча зубами.

Она стояла совсем голая, и необыкновенно странно было это голое маленькое тело на снегу, посреди лунного, морозного, ночного поля.

– Ну...
– задыхающимся от какого-то страшного ощущения голосом; прохрипел он.
– Смотри... выдержишь - пять рублей, не выдержишь, закричишь пошла к черту...

– Хорошо;.. бейте...
– едва пробубнили прыгающие мерзлые губы, и все оледенелое тело Сашки билось как в судороге.

Прохожий зашел сбоку и, вдруг подняв тонкую палку, изо всей силы, с тупым и странным звуком ударил Сашку по худому, сжавшемуся заду.

Страшная режущая боль пронизала все мерзлое тело до самого мозга, и казалось, все поле, - луна, прохожий, небо, весь мир, - все слилось в одно несусветное ощущение ужасающей, режущей боли.

– Аб...
– сорвался с губ Сашки короткий как будто испуганный звук, и Сашка пробежала несколько шагов, судорожно ухватившись обеими руками за место удара.

– Руки, руки пусти!
– задыхаясь, крикнул он, бегом догоняя ее.

Сашка, судорожно сжав локти, отвела руки, и второй удар мгновенно обжег ее тою же нестерпимой болью. Она застонала и упала на четвереньки. И когда упала, со страшной быстротой, один за другим на голое тело посыпались раскаленные режущие удары, и кусая снег, почти потеряв сознание, обезумевшая Сашка поползла голым животом по снегу.

– Де-вять!
– просчитал придушенный, захлебывающийся голос, и молния обожгла голое тело с каким-то новым мокрым звуком. Что-то будто репнуло, как мороженый кочан, и брызнуло на снег.

Сашка извиваясь, как змея, перевернулась на спину, пачкая кровью снег, и впалый живот тускло заблестел при луне острыми костями бедер.

И в ту же минуту какое-то невероятное, острое, жгучее железо прорезало ей левую, тупо подпрыгнувшую грудь.

– Десять!
– где-то страшно далеко крикнул кто-то, и Сашка потеряла сознание. Но она сейчас же очнулась.

– Ну, вставай, стерва... получай...
– хрипло говорил над нею дрожащий, захлебывающийся голос.
– А то уйду... Ну?..

Луна светила высоко и ярко. Синел снег, и пусто молчало поле. Сашка, голая, не похожая на человека, шатаясь и цепляясь за землю дрожащими руками, поднялась посреди дороги, и по ее белому от луны телу быстро поползли вниз черные тонкие змейки. Она уже не ощущала холода, а только странную слабость, тошноту, мучительную дрожь и ломоту во всем теле, прорезываемом острой жгучей болью. Крепко схватившись за избитое мокрое тело, Сашка добралась до платья и долго одевалась в оледенелые тряпки, молча копошась посреди пустого лунного поля.