Закончив чтение, Денис хотел вытереть рукавом выступившую на лбу испарину. Но, покосившись на сидевшую напротив блондинку, одобрительно кивнувшую головой, решил этого не делать. Хоть гражданка и явно ненормальная, негоже участковому лобешник рукавом, как школяру какому-нибудь, тереть.

– Все правильно, – сообщила гражданка.

Она представилась Ольгой Фирсовой, но Денис мысленно продолжал называть ее гражданкой. У дамы явно уползает крыша, она, наверное, и имя свое неправильно сказала.

– Отлично, – пробасил он, пододвигая к гражданке протокол и ручку. – Тогда вот тут напишите: «С моих слов записано верно». И каждый лист подпишите.

Он смотрел, как женщина старательно выводит буквы, и прикидывал. В «дурку» как звонить – при ней или в коридор выйти? А если выйти – то не случится ли чего? Может, она только притворяется тихой. А как оставишь ее одну, она здесь все размолотит или, еще чего хуже, с собой что-нибудь сотворит.

«Сереге позвоню, – решил Денис, доставая сотовый телефон. – Пусть приходит и выручает. Сам же помощь предлагал».

– Гражданка, а зачем вы во всем признались-то? Совесть замучила? – поинтересовался участковый, забирая протокол.

– В чем призналась? – Женщина стала оглядываться по сторонам. – Где я?

«Серега! Возьми трубу! Мне совсем хреново! Тут такое творится!» – думал Денис, машинально отсчитывая гудки.

На третьем молитвы были услышаны. В трубке отозвался сиплый Серегин голос…

– До того как начался пожар, я читал Библию. Открывал произвольно страницу, просматривал строчки, на которые падал взгляд. И все они были об одном: избавься от грязи, не пачкай руки свои убийством. Мне стало не по себе. Вспомнилась вдруг вся моя долгая жизнь. Знаешь, Лика, мне выпало много счастья, грех жаловаться. Все было: слава, успех, любовь, деньги, влияние. Здоровьем господь не обидел, силами, энергией. Я, когда вспоминаю, сколько мне лет, удивляюсь – неужели все эти годы ко мне имеют отношение? Удивляюсь… Потому что сил у меня – как в двадцать лет, желаний – выше крыши. И кажется, горы готов свернуть, с врагами драться, любить красивых женщин… Многое было и есть у меня. Многое могу. Но… положа руку на сердце, вот, если по-честному, то… Все суета сует, томление духа. Что останется от меня? Партия? Ну да, пожалуй, что и останется, финансирование у нас стабильное, есть люди, которые заинтересованы в развитии демократии в России, поэтому партия, структуры – все это сохранится. Но опять-таки я понимаю: не было бы меня, одержимого этими идеями, желающего сделать их не просто политической программой, а законами, по которым живут люди, – нашелся бы другой человек, который реализовал бы то, что сделал я. Может, действовал бы чуть по-другому. Но результат был бы примерно тем же. Что еще, еще?… Фильмы? Они свою роль отыграли и больше не нужны уже. Сын? Да это же чудовище. Скажешь, не бывает плохих детей, бывают плохие родители? А парню пятнадцать лет было, когда я его впервые увидел. Пытался что-то объяснять. Бесполезно, стена между нами, не слышно через нее ничего. Знаешь, я в связи с этим одного человека часто вспоминал. У нас в партии региональную структуру возглавляет врач-нарколог. Башковитый мужик, хороший организатор. И специалист отличный. И вот у него дочь от наркотиков сгорела. Просмотрел, выходит. Вот и мой Егор, фашист, из той же оперы, нельзя было меня больше наказать, чем такими взглядами наделить родного человечка… Даже семьи у меня нет – не нажил. Хотя, думаю, Оля не должна на меня в обиде быть. Любил ее, как умел… И, в общем, получается такая странная штука. Жизнь вроде длинная – а вся вроде как не принципиально важная, и вся – пройденный этап. Может, кто-то бы решил – и так сойдет. А мне не сойдет! Не сойдет, потому что мне все же чуть больше, чем другим, дано. А я это не использовал или не так, как надо, использовал. Только вот может… Только вот, мой сын – нелюбимый, страшный, чудовищный – принес мне ту странную вещь. Я не верил ему. Но факты, факты. Назначение, которое не должно было состояться. Осечка у начальника службы безопасности, которой не могло быть… И тогда я понял, что сила есть в этой вещи. И недобрая сила. Это не копье Лонгина, копье дьявола… И раз ничего толкового до сих пор не сделано, то, может, вот оно? Мой путь, поступок, если хочешь, вклад, след. То, ради чего все было, – ну, ты понимаешь? Что я собирался делать? Взять эту штуковину. И передать знакомому священнику, он бы посоветовал, как распорядиться, как с ней быть. Есть у меня такой батюшка в партии, чистое сердце, светлая голова. Провинциальный приход, от Москвы далеко – а там все цветет, как в весеннем саду, люди не пьют, работают, церковь новую строят… Я взял этот наконечник, думал положить его на стол, потом позвонить батюшке и сразу же выехать к нему. А чего откладывать?… Копье было теплым, потом вдруг стало горячим. Резко, в доли секунды! На ладонях уже ожоги, волдыри, паленой кожей пахнет. Отшвырнул я его в угол кабинета, бросился к двери. Думал у секретаря что-нибудь от ожогов попросить. Шаг, другой – и вот больше не могу двигаться. Стою, как приклеенный к полу. А комната уже горит, штора занялась, оранжевым полыхает. По периметру ковра вспыхивает синий огонек. Вот как газ в конфорке на плите. По стенам пламя красное. Страшно, но и красиво в каком-то смысле. Тело не слушается, не двигается. А потом вижу – от меня… от меня люди начинают отделяться… такие же, как я… Не хмурься, Лика, морщины будут. Я попытаюсь сейчас объяснить. То есть смотришь на руку – а она вдруг утолщается, второй контур появляется, прозрачный. И так со всем телом. А потом – еще один ты, в двух шагах. Страшно – сил нет терпеть, и кричать не можешь, и огонь разноцветный разгорается, дышать нечем от гари. Их – таких, как я, – шестеро было. За руки эти тени-люди взялись и давай хоровод вокруг меня водить. Быстрее, быстрее – вижу, чертенята уже пляшут, черные, мокрые, на хвосты друг другу наступают. Рожи корчат. А воняют… Этот запах – самое страшное. Страшнее ничего быть не может, теперь я это точно знаю… От запаха я, похоже, все-таки отрубился. Хотя, говорят, когда в машину «Скорой помощи» меня несли, я вроде даже с открытыми глазами был. И плакал, бормотал, прощения у бога просил. Не помню ничего… Я верю тебе, Лик, и знаю, что все в порядке будет. Что ты имена другие придумаешь и суть истории чуть изменишь, чтобы меня не подставить. Ты только одну мысль подчеркни – бесы могут сидеть в любом человеке, и это совершенно никак не чувствуется, не проявляется. И даже паскудства до поры до времени особого не делаешь. А потом все равно – как прихватят!.. пытаются погубить. У каждого своя работа. Ты улыбаешься. И мне смешно было бы! Но я как вспомню тот запах… Ужасно…

– Арсений Иванович, а где копье? Я спрашивала у пожарных, которые завалы разбирали, не было, говорят, ничего похожего. А я же любопытная – сама на пепелище потащилась. Не нашла.

– Я думаю, кому надо было – тот нашел, еще один грех на грешной душе. Эта дрянь, бесовщина – она же не дремлет, все время пакостит. Такие вещи не исчезают, не могут просто так взять и пропасть. Я думаю, что тот, кто польстился… По незнанию, скорее всего… Станет сначала самым счастливым человеком, а потом не будет в целом свете никого, его несчастнее…

– Арсений Иванович, спасибо вам и…

Лика Вронская перебила саму себя, щелкнула кнопкой диктофона. Дальнейшее содержание разговора интереса не представляло. Она поблагодарила политика за откровенный разговор, пожелала ему поскорее выйти из больницы. Зайцев доволен: врачи обещали, что на днях он покинет кардиологическое отделение. Планов у него громадье: проводить акции, направленные на благотворительную помощь, найти средства на реставрацию икон и паломничества верующих по святым местам. А вот пункта «Министерский пост» в списке нет. Аппарат правительства, чтобы пресечь журналистский ажиотаж, даже был вынужден выступить с заявлением, в котором говорилось: кандидатура Зайцева на должность министра действительно рассматривалась, однако премьер-министр посчитал назначение другого претендента более эффективным для отрасли.

– Я понимаю, как это описывать, – прошептала Лика, откладывая диктофон. Она включила компьютер, открыла файл с уже почти законченным романом. – Понимаю. Может, потому, что видела это воронье, облепившее гостиницу и исчезнувшее так же внезапно, как и появилось. Видела тот номер, залитый кровью. Бесы Егора оказались сильнее, взяли верх. А вот Арсений Иванович со своими бесами справился. Он прав: все достижимо, безвыходных ситуаций не бывает, надо бороться.

– Лика. – Светлана тактично постучала в дверь спальни, в углу которой был установлен стол с компьютером. – Лика, все в порядке? Мне кажется, что по всей квартире гарью воняет. Ты тут случаем не закурила?

Вронская отрицательно покачала головой. Курить – здоровью вредить. Теперь жалко всего: времени, потраченного на бессмысленное пускание дыма; денег, отданных табачным компаниям; легких, кожи, зубов, всего-всего. А запах… Оно где-то здесь… оно не выносит любого упоминания… и протестует, пугает… Иногда сильнее, иногда слабее.

– Ну горит же что-то! Я пойду к соседям, посмотри за Даринкой, – пошмыгав носом, распорядилась няня. – Я там ее голенькой оставила на две минуты, чтобы закаливалась. Не нравится мне этот запах, ты бы ее одела, мало ли что!

Дочка была очень занята. Пускала изо рта слюну, пыталась закинуть ножку за голову и при этом стучала плюшевым мишкой по стенке кроватки.

– Одеваться будем? – поинтересовалась Лика и взяла с кресла любимый Даринкин красный комбинезончик. – Красивая тряпочка, да, милая? О, как ты смотришь внимательно. Красота – страшная сила. Кстати, он маловат уже, скоро придется новый покупать.

Она склонилась над кроваткой, когда зазвонил сотовый телефон.

Настроение у Лики сразу же испортилось. Как тут не дергаться от звонков – роман еще на прошлой неделе должен был быть у редактора. Но пришлось ждать, пока врачи разрешат Зайцеву общаться с посетителями. И потом, кое-что во всей этой истории до сих пор остается непонятным. Поэтому книгу сдавать рано. Но как же стыдно не выполнять свои обещания, обязательства!