– Как мило, – сказала она.

– Гордость и радость моего мужа. Это его хобби, эти цветочки. Это – „Гордость Берлина", а сладкая маленькая оранжевая – это „Малышка". Лично вам!..

Дверь кабинета открылась, и вошла девочка. У нее были темные кудрявые волосы и затравленное выражение лица.

– Джорджина, ты же знаешь, что должна стучаться.

– Я стучала, – ответила девочка, – я пришла спросить, могу ли позвонить маме, потому что забыла дома скрипку.

Миссис Мэйсон покачала головой. Она посмотрела на Лиззи.

– День, когда Джорджина ничего не забудет, будет, несомненно, особенным днем.

Джорджина выглядела убитой. Она подошла к ближайшему телефону и устало набрала номер. „Она одного с Гарриет возраста, – решила Лиззи, – и, очевидно, судя по ее сутулой фигурке, ненавидит в себе все – от непослушных волос до похожих на жерди ног".

Миссис Мэйсон шепнула Лиззи:

– Мы добавляем эти звонки к счетам за учебу Фамилия Фэллоуз, адрес: площадь Сент-Джеймс. Тот шкаф, который побольше. Верхний ящик.

Джорджина бросила трубку.

– Никого нет.

– Бедняжка, – сказала Лиззи, желая помочь девочке, – не могла бы я отвезти тебя домой за твоей скрипкой?

Миссис Мэйсон выглядела ошарашенной.

– Нет, – ответила Джорджина.

– Джорджина!

– Я хочу сказать, нет, спасибо. Я все равно не готова к уроку.

– Тогда зачем же…

– Я должна была попытаться. Мне нужно сказать мистеру Парсонсу, что я пыталась.

Она поплелась обратно к двери и исчезла за ней. Зазвонил телефон. Миссис Мэйсон бросилась к нему.

– Уэстондэйл! – Она замолчала, делая Лиззи знак рукой, чтобы та дала ей что-нибудь, чем можно писать. – Если это не чрезвычайная ситуация, миссис Дриздэйл принимает родителей только по вторникам и четвергам с трех до четырех часов. Я постараюсь сделать исключение, мистер Мюррей, но боюсь, что не могу ничего обещать. Могу я записать ваш номер?.. Родители… – сказала она, кладя трубку. – Вы поймете, что они – отрава вашей жизни. Этот папаша хотел видеть миссис Дриздэйл в девять утра, „если вы будете так добры".

– Может быть, он работает. Может, ему надо отпрашиваться.

– Если вы спрашиваете меня, то я скажу, что родители в наши дни просто не понимают, что главное – это дети. – Она взглянула на Лиззи. – Ну, а теперь, пока этому типу не взбрело в голову позвонить опять, мы начнем работу.

Это было длинное и унылое утро. Даже Лиззи, посещавшая с Робертом вечерние курсы бухгалтерского учета, у которой с тех пор выработалась своя особая манера ведения дел, была поражена бездумным трудолюбием, с которым работала миссис Мэйсон. Вся информация в рукописном виде хранилась на гигантском количестве карточек, хотя в углу кабинета стоял маленький компьютер. Когда Лиззи спросила о нем, миссис Мэйсон ответила с каким-то оттенком недовольства, что это был подарок от Ассоциации родителей и что это было очень мило с их стороны, но абсолютно не нужно. Миссис Мэйсон получила подготовку в качестве библиотекаря, и не было ничего в области систематизации информации, что она не смогла бы сделать даже с закрытыми глазами. Лиззи слушала ее, отвечала по телефону на вопросы, на которые сама не знала ответов, непонимающе смотрела на все, что ей показывали, прихлебывая неприятный растворимый кофе, принесенный женщиной в зеленом халате, стараясь при этом не думать о „Галерее" или о протекающей трубе в ванной в Грейндже, насчет которой она забыла позвонить водопроводчику, или о боли, которую, как сказал Алистер, он внезапно почувствовал за завтраком.

– Какая боль, где?

– Здесь, – буркнул он, на секунду положив руку на нижнюю часть живота и не отрывая взгляда от комикса, пришедшего вместе с последней воскресной газетой.

– Давно у тебя там болит?

– Ну, недели…

– Недели?!

– Ну, одна неделя уж точно.

Роберт тут же заявил, что, если боль сохранится и после школы, он отвезет Алистера к врачу.

– Но я к тому времени уже вернусь, я сама могу отвезти его.

– Ты будешь усталой, – сказал Роберт с какой-то решимостью.

– И ты тоже.

– Я знаю. Но наш уговор состоит в том, что я теперь больше занимаюсь с детьми. Я обещал, что буду это делать, когда ты начнешь работать.

– Может, Дженни могла бы нам помочь? – предложила Лиззи.

Они посмотрели друг на друга.

– Нам не следует эксплуатировать ее.

– Я знаю, но она сказала, что была бы рада помочь. Я думаю, ей одиноко.

В этот момент миссис Мэйсон объявила:

– Обед у нас будет в учительской.

– Разве не в столовой, вместе с ученицами?

– О нет!

– Я бы хотела обедать вместе с девочками.

– Как хотите. Тогда лучше было бы поговорить с миссис Дриздэйл.

– Думаю, что нет нужды беспокоить миссис Дриздэйл из-за таких пустяков.

Миссис Мэйсон выглядела глубоко обиженной.

– Я бы не сказала, что создание подобного прецедента является таким уж пустяком.

В конце концов Лиззи съела свой обед в учительской. Состоял он из пастушьего пирога, моркови, яблочного пудинга, яблоки в котором присутствовали чисто номинально, и сладкого крема из яиц и молока. Разговаривали о девочках, которых она не знала, и проблемах, о которых она не слышала прежде, о результатах последних экзаменов, которые ей были абсолютно неинтересны. Ей предложили воды в пластмассовом стаканчике, а в остальном совершенно не замечали. В какой-то момент мужчина лет сорока в коричневом вельветовом костюме, сидевший рядом с ней и сказавший, что преподает географию, прочитал ей небольшую лекцию о неверной направленности новой общенациональной учебной программы и о зле любой концепции образования, построенной на последовательной оценке знаний, но в остальном вел себя так, будто бы ее не существовало.