Она вплотную приблизилась к женщине.

– Если завтра он умрет, вы потом долго будете тосковать по звуку этих пузырьков. – Выходя из ресторана, она знала, что находится на грани помешательства, но ей было все равно.

Вместо кроватки Хэзер с белым пологом в комнате стояла теперь двуспальная латунная кровать. Через шесть месяцев после смерти Хэзер Шон сказала Дэвиду, что пора переменить обстановку в ее комнате. Она не могла больше выносить ее в-ожидании-возвращения-Хэзер вида, как будто Хэзер просто вышла из комнаты на пару дней. Дэвид взглянул на нее одним из тех своих странных взглядов, пустых и блуждающих, как будто не понимал, о чем она его просила, – и она осознала, что напрасно рассчитывала на его помощь. Она все сделала сама: упаковала игрушки, собрала одежду, сняла фотографии со стен. Единственное, чего она не могла сделать сама, это разобрать и унести ее кроватку. Дэвид сделал это за нее: аккуратно уложил все болты и гайки в пластиковый пакет, сложил белый полог, перенес разобранную деревянную раму на чердак.

– Это для меня? – Робин стояла в дверном проеме рядом с Ивеном и смотрела на купальник в руках Шон.

Шон кивнула, высвобождаясь из-под груза воспоминаний. – А это для Ивена, – сказала она, протягивая ему плавки Дэвида и приглашая супругов Сент-Джон в комнату.

Вода в бассейне была почти горячей, пузырьки белой пены формировали подвижные холмы и долины на ее поверхности. В воздухе стоял запах жимолости. Шон почувствовала, что ее мускулы размягчились, стали неупругими. Теперь она плавала в бассейне нечасто, зато Дэвид делал это почти каждый день. Она надеялась, что там, где он поселится после развода, будет такой бассейн.

– Я надеюсь, – сказал Ивен, глядя на звезды, – что доктор Киршер иногда сходит со своего пьедестала.

Ее нелегко переносить, – согласилась Шон.

– Зато она знает джунгли, – сказал Дэвид.

– Будь уверена, она будет читать нам ежедневные лекции по экологии, – сухо отозвался Ивен. Он поиграл пеной и добавил: – Мерзкая баба. Мы вполне могли бы ехать через Пукальпу. Это наша экспедиция. Она должна приспосабливаться к нам.

Шон пожала плечами.

– Я уверена, все будет хорошо.

– Разумеется. – Дэвид поймал под водой ее руку и прижал к своей ноге.

Ивен явно чувствовал себя виноватым.

– Ты уступила слишком легко, Шон. Киршер теперь думает, что из нас можно вить веревки. Она считает, что знание местности позволит ей навязывать нам свою волю во всех вопросах.

Дэвид сжал ее руку.

– Лучше сохраним полемический задор для более важных тем, вместо того чтобы пережевывать несущественные детали.

– Мне кажется, нежелание возвращаться в Икитос – для Шон не мелкая деталь. – В голосе Ивена неожиданно прозвучала нота враждебности.

Дэвид посмотрел на жену.

– Это действительно так важно для тебя?

Шон почувствовала жалость к Дэвиду: он и в самом деле не понимал того, что было ясно Ивену.

– Сначала я действительно расстроилась, но теперь просто счастлива, что мы едем. И не важно, каким маршрутом. – Вот так. Это удовлетворит их обоих. Сквозь пар, поднимавшийся из воды, она посмотрела на Ивена. «Пожалуйста, оставим эту тему», – прочитал он в ее взгляде.

Ивен повернулся и обхватил Робин.

– Есть действительно серьезная проблема, от которой нам не удастся увильнуть. Это летучие мыши-вампиры. – Ивен картинно потянулся к шее Робин с оскаленным ртом. Робин засмеялась, даже не удосужившись изобразить испуг.

Шон прислонила голову к кафельной стенке бассейна и закрыла глаза. Она хотела, чтобы томление в ее груди угасло. Ивен больше ей не принадлежал.

Пальцы Дэвида сплелись с ее с неназойливой настойчивостью вьющегося растения: достаточно цепко, чтобы напоминать о совсем присутствии, и недостаточно прочно, чтобы помешать ей освободиться. В этом был весь Дэвид – он всегда предоставлял ее пальцам свободу выбора.

Семь лет назад, почти день в день, она – мать шестилетних близнецов и четырехнедельной дочери, только что поселившаяся на Западном побережье, – впервые вышла на работу в качестве специалиста по разведению обезьян-игрунок. Даже теперь достаточно запаха крепкого кофе, чтобы пробудить в ней воспоминание об этом дне. Кофе – кофе Ивена – был самым сильным впечатлением того дня. Или, быть может, сильнейшим впечатлением был все же сам Ивен, точнее, контраст между его черными волосами и светло-голубыми глазами, а также вопросительно вскинутые брови, борода. Борода каким-то образом делала его губы мягкими и беззащитными.

Ивен встретил ее с доброжелательной улыбкой, за которой таилось нечто большее, чем простая приветливость. Ей это понравилось.

– Партия красноухих должна прибыть в сентябре, – произнес он вместо приветствия. – Нам предстоит чертовски много работы. – Он заставил ее сесть на диван, стоявший в его кабинете. Прошло немало времени, прежде чем он превратился для них в постель.

Его кабинет был маленьким: двенадцать футов на двенадцать, прикинула она. Одна стена увешана заключенными в рамки титульными листами его статей. Это тщеславие тронуло ее и даже доставило облегчение: оно помогло ей преодолеть робость. Коллекция плакатов, изображавших обезьян, украшала другие стены. Все они были ей знакомы, кроме одного: на нем обезьяна-капуцин висела вниз головой на кончике хвоста, лапами она очищала банан. Надпись гласила: «Счастье в цепком хвосте». Это ее рассмешило.

– Кофе? – спросил он, обращаясь к сидевшей на диване Шон.

Позже он признался ей, что это был тест. Он заваривал кофе крепким и густым каждое утро, пропуская через кофемолку зерна, которые хранил в плетеной корзине. Если бы она побледнела при первом же глотке, он собирался отправить ее паковать вещи.

Но она нашла кофе восхитительным и, подойдя к корзине, стала изучать зерна, из которых он был приготовлен.

– Они почти черные. – Она углубилась рукой в корзину, позволяя маслянистым зернам скользить между пальцами. – Колумбийский?