– Может, друзья, родственники. Возьми партнера в дело.

– Я не могу работать с другими. У меня и так есть помощники. Сестра заправляет моим «Вегасом». Мы постоянно ссоримся.

– Мне кажется, ты не слишком разумно рассуждаешь. Ты не ухватил сути. Ты не бригада, Джек. Пойми, дело в связях.

В зале звучала барабанная дробь.

– Ладно. Скажи им вот что. Я согласен на пять сотен в неделю, на год, если к тому времени оживут съезды.

– Я заключил тут серьезную сделку.

– Джек, передай им все, ладно? И скажи, что я постоянно общаюсь с Тони Толкачом. Говорят, что он на короткой ноге с Кармине Латтой.

– Кармине не ростовщик, по большому счету.

– Ты главное скажи, что меня знает Тони Асторина.

Карлински посмотрел на него. Безмолвное ожидание. Затем пообещал передать все, что просил Джек. У него был глубокий мягкий размеренный голос, теперь прозвучавший глухо, и особняк с гигантским прожектором, и прекрасный бирюзовый бассейн, и четыре дочери с сыном, и Джек Руби подумал – наверное, этого достаточно, чтобы казаться непобедимым.

Они пожали друг другу руки, затем Карлински снова шагнул в кабинет, ненадолго, будто хотел поделиться великой тайной.

– Этот жакет – мохеровый. Гляди…

Они прошли к узкому лестничному пролету. Снова обменялись рукопожатием. Выл саксофон. В баре Джек запил стаканом воды таблетку «Прелюдина», чтобы будущее предстало в светлых тонах. Затем прошелся между столиками и смешался с толпой. Какой смысл держать клуб, если не получается?

Домашний ужин проходил тихо, в сопровождении концертов для клавесина и легкой беседы. Берил смотрела, как муж подносит к губам бокал вина. Ларри не пил вино. Он его смаковал. Наслаждался букетом – сухим или сладким. Так мы и строим цивилизацию, любил говорить он. Смакуем вино.

– У тебя печальный вид, – сказала Берил. – Ты давно не был довольным. Хочу, чтобы тебе снова стало хорошо. Скажи что-нибудь веселое.

– Это ты у нас веселая.

– Да, я у нас веселая, странная, маленькая. Хочется, чтобы ты взял на себя одну из этих неблагодарных ролей.

Какое-то время они ужинали молча.

– Помнишь тот ракетный люк? – спросил он. – Уже месяцев десять прошло с тех пор, как «У-2» сфотографировал боевые ракеты на Кубе. И знаешь что? Они придумали кое-что еще.

– И что же это такое?

– Советские геологи обнаружили крупное месторождение нефти. Причем именно в том месте, где я заключил контракт на бурение. На прошлой неделе я видел снимки, они такие подробные, что я узнал местность. Я там был. Стоял прямо там. Посещал месторождения. Мы проводили разведку нефти. За нами стояли большие деньги.

– Это твоя нефть. Твое месторождение.

– Наше. Пусть лучше наше, чем этих проклятых русских. Знаешь, что они сделают с островом? Высосут всю кровь из него.

– Не сомневаюсь. Но порой трудно жить с человеком, который никогда, никогда не расслабляется.

– Да, черт возьми, не расслабляюсь.

Они оставили эту тему на какое-то время. Берил встала и перевернула пластинку. Шел сильный дождь, и она краем глаза заметила, что кто-то бежит по улице.

– Давай расскажу тебе про одержимость, – произнес он.

– Уж пожалуйста.

– Опишу проблему в общих чертах.

– Ради бога.

– Проблему одержимости нации должна решать служба разведки. Куба – это идея-фикс. Больной вопрос, не такой, как Россия. Более неразрешимый. Более вредный для психики. А наша работа – устранять угрозу для психики, изучать Кастро, разгадывать его намерения, подрывать его организацию до такой степени, чтобы он потерял власть над нашими мыслями, над нашими снами.

– Я, наверное, не понимаю, почему именно Куба. Что я вообще знаю об этом острове? Вест-Индия, Испания, белые, черные, мулаты, Латинская Америка, креолы, китайцы. Почему мы решили, что он принадлежит нам?

– Вопрос не в принадлежности. Вопрос в том, как там все прекрасно работает, как частные инвестиции помогают стране подняться. На Кубе выросли экономика, производство, грамотность, социальное обслуживание, любой студент докажет, что с недостатками и крайностями режима Батисты можно было справиться и без революции, и тем более без перехода в коммунистический лагерь.

Они снова помолчали. Сила его чувств заставила ее задуматься. Не много на свете вещей, в которые он верит столь сильно. Внутри что-то сжалось, она ощутила знакомое желание молча уступить. Но о чем тут спорить? Она плохо знает предмет разговора. Она видела мир только в вырезках новостей и подписях к картинкам, мир, ставший причудливым, мир, который лучше всего видно в газетных полосках, рассылаемых друзьям. Спасение лишь в иронии. Если ее цель – оставаться незамеченной, зачем тогда спорить?