– Ты как там?
– спросила Живчик.

– Я только что выблевала маленький смешной бумажный зонтик…

– О, боже…

– И бенгальский огонь.
– Это вы, сержант Ангва? – спросил голос из сумрака. Загорелся маленький фонарь и осветил лицо приближающегося констебля Посети [151] . Когда он подошел ближе, она разглядела толстую пачку брошюр у него под мышкой.

– Привет, Тазик – сказала она – что случилось?

– …похоже на лимонную шкурку - раздался из темноты мрачный голос.

– Мистер Ваймс отправил меня обыскивать беззаконные кабаки и всякие грешные местечки в поисках вас – сказал Посети.

– И брошюрки твои тоже отправил? – саркастически заметила Ангва – кстати, слова "ничего личного" запросто можно было бы добавить к твоей пламенной речи.

– Ну, раз уж я все равно отправился в поход по храмам Зла, сержант, я решил, что можно заодно и святые дела во имя Ома совершить – сказал Посети, чье неутомимое евангелическое рвение неизменно побеждало любые неблагоприятные обстоятельства [152] . Иногда посетители целых битком набитых кабаков бросались на пол, выключали свет и лежали очень тихо, только заслышав о его приближении.

В темноте кто-то явно блевал.

– "Горе, горе вкушающим вино без меры" – процитировал констебль Посети.

Он заметил выражение на лице Ангвы и поспешно добавил:

– Не в обиду будь сказано.

– Закончим с этим – простонала Салли.

– Что ему нужно, Тазик? – спросила Ангва.

– Опять эта долина Кум. Он хочет, чтобы вы вернулись в Ярд.

– Но мы и так вкалывали в этих подземельях, как шахтеры в шахте! – пожаловалась Салли.

– Сожалею – радостно сказал Посети – но, похоже, вам придется вернуться в забой.

– История моей жизни – сказала Живчик.

– О, ну что ж, наверное, надо идти – сказала Ангва, пытаясь скрыть облегчение в голосе.

– Когда я говорю "история моей жизни", я, конечно, не имею в виду полную историю – пробормотала себе под нос Живчик, направляясь за ними в благословенный мир без "отрыва".

Рамкины никогда ничего не выбрасывали. Что-то было странное в их чердаках, помимо запаха давно мертвых голубей.

Рамкины всегда все маркировали. Ваймсу доводилось посещать чердак дома на Лепешечной улице, чтобы вытащить оттуда лошадку-качалку, кроватку и целый ящик древних, но любимых мягких игрушек, пахнущих нафталином. Ничего, что могло бы пригодиться в будущем, никогда не выбрасывали. Его аккуратно маркировали и клали на чердак.

Одной рукой отмахиваясь от паутины, а другой поднимая повыше фонарь, Сибил вела их мимо ящиков с "Ботинками мужскими, разными", "Смешными куклами, на нитях и перчатках", "Игрушечным театром и декорациями".

Может, потому они и разбогатели: покупали долговечные вещи до тех пор, пока не оказалось, что теперь им покупать что-нибудь вообще не нужно – все уже есть. За исключением еды, конечно, и даже в этом случае Ваймс не очень удивился, когда обнаружил ящики с надписью "Яблочные огрызки, различные " и "Остатки, надо съесть" [153] .

– А, вот оно – сказала Сибил, отодвигая в сторону чехлы из фольги и связки палок для лакросса.

Она выволокла на свет длинный толстый тубус.

– Конечно, я ее не раскрашивала – пояснила она, пока картину волокли вниз с чердака – это заняло бы целую вечность.

Спустить тяжелую картину вниз в столовую оказалось непросто, понадобилось немало усилий, но, в конце концов, ее взгромоздили на стол и вытащили из тубуса потрескивающие старые полотна.

Пока сэр Рейнольд с энтузиазмом разворачивал полотна по три квадратных метра, Ваймс достал изготовленную Сибил мелкомасштабную копию картины. Она как раз помещалась на столе; один край листа Ваймс придавил кружкой, а другой – солонкой.

Записи Плута были печальным чтением. И трудным, тоже, потому что многие из них наполовину сгорели, да и почерк у него был как у паука на трамплине во время землетрясения.

Парень явно съехал с катушек, когда писал записки в надежде скрыть их от цыпленка; иногда он прекращал писать на полуслове, если думал, что цыпленок подглядывает. Наверно, неважно он выглядел при жизни, но когда брал в руки кисть – преображался, работал быстро и тихо, лицо его озарялось странными отблесками. Вот это и была его настоящая жизнь: огромный кусок холста. Методия Плут: родился, нарисовал знаменитую картину, решил, что он цыпленок, умер.

Учитывая, что у парня окончательно крышу снесло, есть ли вообще смысл в его записях? Единственная короткая его записка, она же и самая ужасная, считается последней, потому что ее обнаружили прямо под его мертвым телом. В ней говорилось:

"Ко! Ко! Он идет! ОН ИДЕТ!"

Плут задохнулся, его горло было забито перьями. А на холсте еще не высох его последний мазок.

Внимание Ваймса привлекла записка произвольно пронумерованная как 39-я: "Я думал, это знак указующий, но оно кричит в ночи". Знак чего? И как насчет номера 143: "Тьма во тьме, как звезда в цепях"? Эту Ваймс взял себе на заметку. Многие другие, впрочем, тоже. Но хуже всего – или лучше всего, если вы любитель загадок – было то, что записки эти могли означать все что угодно. Что позволяло разработать любую собственную теорию. Написавший их человек был полужив от голода и к тому же смертельно боялся цыпленка, обитавшего в его собственной голове. С таким же успехом можно было искать разумное послание в следах дождевых капель.