— Понимаю, — говорю я, хотя не уверена в этом.

— Тогда начнем. — Она открывает двери, и нас приветствует другой чиновник, который, очевидно, является ответственным за работу в этом здании. Оранжевые и желтые полоски на его рубашке свидетельствуют о том, что он — представитель одного из важнейших департаментов — Департамента питания.

— Сколько их сегодня у вас? — спрашивает он, и я понимаю, что я не одна прохожу здесь тест по сортировке реальной жизни. Эта мысль меня немного успокаивает.

— Одна, — отвечает чиновница, — но это наш лучший сортировщик.

— Отлично, — произносит он. — Дайте мне знать, когда закончите. — Он исчезает, а меня захлестывают запахи. И жара.

Мы находимся в огромном помещении, большем, чем спортивный зал в средней школе. Комната выглядит как стальной ящик. Металлический пол испещрен отверстиями труб; бетонные стены выкрашены серой краской; по всему помещению рядами расположены приборы из нержавеющей стали. Клубится пар. В потолок и стены вмонтированы вентиляторы, но окон в комнате нет. Приборы, подносы для контейнеров, пар над горячей водой, текущей из кранов, — все здесь серое.

Кроме темно-синих рабочих и их обожженных красных рук.

Звучит свисток, и новый поток рабочих вливается в комнату слева, в то время как другие рабочие выходят справа. Их усталые тела тяжелеют, они с трудом держатся на ногах. Они все вытирают лица и, не оглядываясь, покидают рабочие места.

— Новая смена приходит сюда из стерилизационной камеры, где удаляются все внешние микроорганизмы, — словоохотливо сообщает мне чиновница. — Там они получают номера и приклеивают их на свою униформу. Эту новую смену вы и будете изучать.

Она обращает мое внимание на несколько наблюдательных пунктов, расположенных в помещении: металлические вышки, наверху каждой — чиновник. В зале три вышки, одна посередине — пустая.

— Мы будем стоять там.

Я поднимаюсь вслед за ней по металлическим ступеням, похожим на ступени на остановках аэропоезда. Но эти ведут к маленькой металлической площадке, на которой мы с трудом размещаемся — трое чиновников и я. У седовласого лицо уже красное, покрытое каплями пота. Мои волосы прилипают к затылку. А все, что мы должны делать, — это стоять и наблюдать. Мы не должны работать.

Я знала, что у Кая тяжелая работа, но такого я себе не представляла.

Резервуары с грязными контейнерами стоят рядом с маленькими станциями с раковинами и трутами для переработки. Через большое входное отверстие в торце здания нескончаемым потоком прибывают грязные контейнеры из наших домов и пищевых залов. Рабочим выдают чистые защитные перчатки, но мне не понятно, как пластик или латекс не въедаются в кожу, когда они поливают из труб кипятком грязные контейнеры. Затем они перемещают чистые контейнеры в трубы для переработки.

Так он и идет — этот сплошной поток пара, кипящей воды и фольги. Мой рассудок леденеет и грозит отключиться, как это было однажды, когда мне пришлось сортировать трудные вещи и я была подавлена. Но это не номера на экране — это люди.

Это Кай.

И я заставляю себя стоять прямо и сконцентрироваться. Заставляю себя смотреть на эти согнутые спины, на эти обожженные руки и на поток грязных контейнеров, которые все прибывают и прибывают из труб.

Один из рабочих поднимает руку, и чиновник спускается со своей вышки, чтобы выслушать его. Рабочий протягивает чиновнику контейнер, и тот сканирует штрих-код на бортике контейнера в свою базу данных. Через минуту он исчезает с контейнером в руке в офисе, расположенном в конце зала. Рабочий возвращается к делу.

Чиновница смотрит на меня, будто ждет от меня чего-то.

— Что вы об этом думаете? — спрашивает она.

Я не совсем понимаю, чего она от меня ждет, поэтому уклоняюсь от прямого ответа:

— Наверно, было бы эффективнее использовать для этой работы машины.

— Это не вариант, — говорит чиновница с видимым удовлетворением. — Приготовление и распределение пищи должно производиться руками персонала. Живого персонала. Это правило. Но нам хотелось бы освободить как можно больше рабочих для других проектов и профессий.

— Я не вижу путей, чтобы сделать эту работу более эффективной, — говорю я. — Есть другой выход: увеличить их рабочий день... Но они выглядят такими измученными, что это... — Мой голос замирает.

— Мы не просим вас принимать решения. — Голос чиновницы звучит насмешливо. — Те, кто стоит на служебной лестнице выше вас, уже сделали это. Рабочий день будет увеличен; часы отдыха сокращены. Тогда часть персонала можно будет перевести на другую работу.

Я начинаю понимать, но лучше бы я не понимала.