— Верю, Степан Тимофеевич.

— Тогда почему невесёлый сидишь?

— Заботы мешают. Снаряд пушечный у нас непригоже хранится. Отсыреет порох — чем палить?…

Семён и вправду пребывал в тоске. И пить не пил, и трезв не бывал. Чего-то хотелось, а чего — сам не знал. Разину Семён и верил, и не верил; а такие единомышленники — самые негодящие.

Однако ближе к весне казацкие городки забурлили, и тосковать стало некогда. Народ собирался со всех сторон, привлечённый рассказами о воинском счастье и великой добыче прошлого лета. Особенно оживилась жизнь, когда в табор явился Василий Ус с отрядом сторонников. Теперь в немирных городках собралось чуть не семь тысяч готовых к походу казаков. Всем было ясно, что с наступлением тепла вся эта громада куда-то двинется, но куда именно — этого не знал никто. На Хвальшское море дважды не сплаваешь, битые персы второй раз себя в обиду не дадут. По Волге гулять — на такую ораву зипунов не хватит. Под Азов — боязно. Значит, нужно, стакнувшись с запорожскими казаками, идти на Дунай… или всё-таки в Персию? или в Сибирь? У каждого плана были свои сторонники. Последние расспрашивали Семёна о китайских купцах: богаты ли, чем торгуют, и далеко ли от Китая до Индии. Семён отвечал. Ему было всё равно, куда идти.

Ждали, какое слово скажет Разин, но тот молчал, а спрошенный впрямую, немедля беленился, швырял на землю саблю и кричал, что не хочет больше быть старшим и пусть казаки выбирают себе другого атамана.

В мае месяце, в день Петрова заговенья, ватаги вышли из городков, отправившись в сторону многострадальных едисанских кочевий, добывать лошадей пешим казакам. Бок-мурза и Дувар-мурза успели уйти к Азову, а остальные юрты были разорены вчистую. Одного ясыря, татарчёнков, баб татарских и девок в Паншин городок пригнали больше шести тысяч. Великая сласть настала для неженатых казаков, даром что пост на дворе.

Семён оставался при пушках и на татар не ходил. Прежняя ненависть давно была упоена кровью, а искать нового коня не хотелось. Конь что женщина, к нему душой прирастаешь, а казацкая жизнь неспокойна и враз найдётся какой-нибудь выжига и осиротит тебя прежде, чем успеешь порадоваться жизни.

К июню тронулся с места и обоз. Шли на Волгу, к Царицину. Шли не скрываясь, гордые своей силой, а перечные города ждали, переполняясь страхом и грозным предчувствием бури. Разбегались купцы, обозы с хлебом стояли в Саратове, не смея двинуться дальше, а голытьба по всей реке в открытую точила ножи.

Петров пост ещё не кончился, когда войско подошло к Царицину. Два года назад воровские струги прошли здесь, чудом ускользнув из-под удара городских пушек, а теперь те же люди вернулись во всеоружии, обложили город и, выломив ворота, взяли Царицин взятьем. Воевода Тимофей Тургенев, присланный взамен принародно опозоренного Унковского, засел с ближними людьми в башне, но был выкурен оттуда и утоплен в Волге.

Теперь всем стало ясно, что начался не поход за зипунами и не простое казацкое воровство, а настоящий бунт и едва ли не война.

Когда сверху к городу подошли стрельцы головы Лопатина, Семён стоял на раскате и палил из пушек, которых теперь у Разина было многонько. Вместе со всем войском вышел из города, когда круг решил повернуть к Астрахани. Был среди тех, кто сжёг ненавистный Камышин. Потом под Чёрным Яром в пешем строю нападал на князя Львова, явившегося усмирять приёмного сына. Под Черноярском битвы не случилось вовсе: солдаты и стрельцы, увидав идущие на них толпы, не открыли пальбы, а тут же с ружьями, знамёнами и барабанами перешли на сторону Разина.

Воинское начальство было перебито своими же людьми, одного князя атаман пощадил, вспомнив о названом родстве.

С этой минуты уже ничто не загораживало дороги на Астрахань.

Вновь перед глазами замаячили каменные стены низового города и колокольня Троицкого собора. Только на этот раз самовольные казаки не воровски проплывали мимо и не поднимались с моря пленными, а пришли с боем и мятежом.

Город успел прознать о возмущении и Черноярском разгроме; ворота оказались заперты, с церквей гудел набат. Колокольный звон, впрочем, никого не напугал, казаки знали, что в нужную минуту городская голытьба распахнёт ворота или по меньшей мере примет со стен лестницы.

Так и случилось. Во всём городе лишь в двух местах было оказано сопротивление. На городских воротах, где засели голландские моряки, атакующих встретили залпы пушек. Несчастным иноземцам пришлось отбиваться с двух сторон, поскольку из города на них волнами шла взбунтовавшаяся теребень: бурлаки, выпущенные из тюрьмы колодники, городские ярыжки и прочие никчемушные люди, которых никто не любил, а значит, никто и не жалел. Площади перед и позади ворот в несколько минут покрылись побитыми телами, кровь стекалась в лужи, словно над городом прошёл кровавый дождь. Однако в скором времени порох у иноверцев кончился, и тогда Разин ввёл в бой казачьи отряды. Голландцы, в недобрый час вздумавшие честно исполнять присягу, были перерезаны под последнего человека, а взятые в плен на следующий день повешены на железных крючьях. Выстроенный матросами бриг сгорел, так и не выйдя в море. На том и кончилась первая попытка России стать морской державой — сами себя загнали русичи в дремучую дикость. Потом уже оказалось, что голландский капитан — Давид Бутлер сумел бежать из города, протиснувшись в узкую крепостную бойницу. Хотя и капитан с тех пор морским делом не занимался, а, изрядно побродивши по свету, осел в Казани, дав повод неугомонному Орефе и всем его потомкам гневно вопрошать, какая польза может быть святой Руси от иноземного рода Бутлеровых.

Семёну выпало драться в другой части города — в кремле. Кремль тоже был взят без боя, оружные люди с радостью приняли лестницы, приставленные осаждающими, и на раскате пошло братание. Лишь одна из башен, где засели персидские купцы, неосторожно поверившие, будто теперь на море тихо, долго огрызалась огнём, не желая сдаваться. Высланные люди кричали персам, что их никто не тронет, но бусурманы, не забывшие развалин прохладного Ряша, на все уговоры отвечали пальбой.

Семён уговаривать купцов не пытался. В самом начале штурма он услыхал, как кто-то из городской бедноты проболтался, что якобы среди персов есть один чернокожий арап. Семён ухватил ярыжку за полу армяка, быстро спросил: