Шрифт:
Встречались они пару раз в месяц, когда Нику хотелось отдохнуть. Он приезжал, проводил в доме денек-другой — и снова возвращался в свой обычный круговорот. Об этом убежище знали всего несколько человек — да и те не тревожили его по пустякам.
Внезапному визиту хозяина Бен ничуть не удивился. Только усмехнулся:
— Вовремя пришел! Я как раз ужинать собирался... Рагу из кролика будешь?
Ник не стал отказываться — сварливая девица отбила у него в ресторане всякий аппетит.
Они в полном согласии прикончили большую миску рагу, заедая его толстыми ломтями криво нарезанного теплого домашнего хлеба (ну в каком ресторане можно отведать подобное великолепие?!), после чего Бен заявил:
— Знаю я, чего тебе не хватает сейчас! — и принес большую упаковку ванильного мороженого.
На крышке был изображен белый медведь с букетом цветов и нелепой улыбкой во всю морду. И вдруг вспомнилось, словно это было вчера: именно такое мороженое принесла Нэнси в тот день, когда впервые пришла к нему. И на картинке был точно такой же улыбающийся медведь, и подумал Ник тогда то же самое: «Ну при чем тут цветы?..»
И, будто в его голове кто-то дернул за невидимую ниточку, потянулись воспоминания — одно за другим...
Как она побежала к нему по дорожке — замерзшая и мокрая, и стояла потом у камина в длинном, до пят, халате, а Ник с трудом сдерживал смех — и сам не понимал, почему на душе так весело... И как сказала: «Ты ужасно умный!» и засмеялась — или нет, это было уже не тогда, позже!
— Ты чего? — поинтересовался Бен, видя, что Ник молча смотрит на упаковку. — Ты же ванильное любишь вроде?!
— Да, — очнулся Ник. Подумал: «Говорить — не говорить?», и все-таки сказал: — Просто такое же мороженое... Нэнси принесла, когда впервые ко мне в гости пришла. — Пожал плечами, словно извиняясь за слабость.
Если Бен и удивился, что Ник вдруг заговорил об этом сейчас, то ничем не показал удивления, только спросил, медленно и задумчиво — словно бы даже не спрашивая, а просто размышляя вслух:
— Интересно, где она сейчас?
— В Денвере. — Ник взглянул на сидевшего в углу дивана игрушечного черно-белого пса, вздохнул и повторил: — Она — в Денвере. Работает на телестудии.
— Замужем?
Он молча покачал головой.
— А чего ты вдруг вспомнил? Она что, о себе знать как-то дала?
— Да нет. Сегодня Данвуда случайно встретил, и он ей приветы начал передавать — вот и... Ладно, давай мороженое есть.
Больше они о Нэнси не говорили, да и вообще почти ни о чем — так, о мелочах. Через некоторое время Бен, позевывая, сказал:
— Ну ты как хочешь — а я спать пошел...
А Ник остался — с черно-белой игрушкой, со стаканом бурбона — и с воспоминаниями, которые он впервые за эти годы не пытался прогнать. Потом оставил стакан, прошел в комнату Нэнси и лег на ее кровать, уставившись в темноту.
Он никогда раньше не лежал в ее постели — приходила всегда она... Приходила, и ложилась рядом, и прижималась к его безжизненному телу, ни разу не показав, что ей что-то не так или неприятно.
И целовала его, и обводила тонкими пальцами брови, разглаживая их, и говорила: «Ты красиивый...» И смеялась...
И ушла — внезапно, из этой самой комнаты, захватив с собой только один чемодан... «Она так обрадовалась...»
Так почему же она ушла — если хотела ребенка? Почему — если так обрадовалась, что он может ей его дать? Он бы понял, если бы Данвуд сказал, что нет, ребенка быть не может — такое известие действительно могло подтолкнуть женщину к уходу. Но все же было как раз наоборот! Так почему, черт возьми?!
Тогда он принял ее уход как должное, чуть ли не с облегчением, с какой-то подсознательной злорадной мыслью: «Ну вот, я же говорил — все правильно, не может нормальная здоровая женщина хотеть жить с калекой!»
А теперь, спустя три с лишним года, Ник словно со стороны смотрел на угрюмого, нетерпимого и вспыльчивого, отгородившегося от всего мира стеной жалости к самому себе и самоуничижения человека — ведь, чего греха таить, он был именно таким!
И спрашивал у себя самого: «Как вообще вышло, что они оказались вместе — такие разные и, казалось бы, совершенно не подходившие друг другу?»
Какой была та женщина, которая, когда Ник меньше всего этого ожидал, согласилась стать его женой?
Он помнил, как ловко лежала в ладони ее грудь и как напрягался сосок, стоило провести по нему пальцем. И ощущение нежной кожи под рукой, и как Нэнси любила, когда он целовал ее за ухом или ласкал языком эту маленькую теплую раковинку, и как от нее пахло свежескошенной травой — он помнил это все. И голос, высокий и звонкий, похожий на голос мальчишки-подростка, он тоже помнил...
Но какой она была? Что видела во сне, чего боялась, что читала по вечерам, о чем мечтала?.. Хотя, о чем мечтала, он знал — стать режиссером... А какой цвет любила? Кажется, зеленый...