Шрифт:
Борисову нечего было ответить, хотя он знал: этот сержант не может быть прав. Нормально нужно было бы их всех под трибунал, но кто тогда воевать будет?.. Прав, прав полковник, а всё к этой особой его правоте привыкнуть не могу. И причем тут Кавказ?
И он растерянно спросил:
— Да, действительно, причем тут Кавказ?
Сторонков театрально помахал руками:
— А чем вам тут не Кавказ? Горы, горцы, мусульмане и кацапы всякие, с ними воюющие…
Подошедший к ним Сергиюк хохотнул:
— Не слушайте его, таищ лейтенант, он всех нас замучил своей историей. Подождите, он вам и про Александра Македонского этого расскажет. Не обращайте внимания. Скажи лучше, Витя, сколько нам поспать еще осталось?
— Минут десять. А так как ты меня, хохляндия, позоришь перед лейтенантом да историей пренебрегаешь, не понимая, что без прошлого нет будущего, то я тебе приказываю, тебе и твоей сухой наркоманской глотке, спеть перед маршем нашу родную. Давай! Он, товарищ лейтенант, хорошо поет. Давай, запевай, а вы все идите сюда и слушайте да подпевайте. Заводи, заводи нашу, афганскую. Первую.
Борисову еще в части во Фрунзе друзья дали послушать песни, официальные, полуофициальные и неофициальные 40-й «афганской» армии. Он прослушалих с восторгом, в них была угрюмая простота солдата, тоска по дому и любви, которую побеждает чувство долга без прикрас. И возможность погибнуть присутствовала в песнях без надрыва. Там в Союзе Борисов слышал в «афганских» песнях спокойное знание неизбежной победы над врагом в сочетании с мыслью, что, мол, платить за победу мы привыкли, какой бы ни была цена. Один капитан…как же его фамилия?., сказал после выпитой бутылки водки, что «афганские» эти песни такие же солдатские, как он — папа римский, но Борисов ему не поверил. И теперь не верил, слишком они были настоящие. Ныне, в горах, идя на задание, возможно, на смерть, на подвиг, старший лейтенант приготовился, расчувствовавшись, услышать одну из них из уст бойца… мог ли он себе это представить тогда, в волнении наклонившись к магнитофону? Отголоски войны с песнями шли прямо в его душу, алчущую и карьеры, и настоящей власти, и славы для себя и родины.
Сергиюк подмигнул и запел приятным баритоном:
Из Румынии походом Шел Дроздовский славный полк, Для спасения народа Выполняя тяжкий долг. Генерал Дроздовский гордо Вел свой полк вперед, вперед. Как герой он верил твердо В то, что родину спасет. Шли дроздовцы твердым шагом, Враг под натиском бежал. И с трехцветным русским флагом Славу полк себе стяжал. Пусть вернемся мы седыми От кровавого труда. Над тобой взойдет, Россия, Солнце новое тогда.Борисов слышал — все подпевали нескладно, но песня набирала все большую силу, хотя все пели вполголоса. Услышать подобное не только в Афганистане, но и в Союзе было невообразимо, непредставимо… Солдаты поют здесь, в Афганистане, белогвардейские песни!
Пока группа готовилась к маршу, Сторонков, которому вновь явно понравилось изумление старшего лейтенанта и его молчание, спросил:
— Слышали уже эту песню?
— Нет. Где я служил, часто пели старые, дореволюционные, в основном казацкие песни. Но такую — никогда.
— Это «Дроздовский марш». Славный был генерал, а? Его тоже надо реабилитировать. А мелодию узнали?
— Конечно. «По долинам и по взгорьям».
— Да, но раньше, намного раньше, это был «Марш амурских стрелков». В девятнадцатом веке. Нет ничего нового под луной. Пошли, что ли. Теперь до самой засады нашей без перекуров будем топать, а в засаде, сами понимаете, не покуришь.
— Да, пошли. Только скажи, пожалуйста, ведь вы группу Бодрюка оставили одну, чтобы меня встретить. А если душманы в наше отсутствие из ущелья выйдут, тогда что?
Сержант усмехнулся:
— Тогда Бодрюк один разбогатеет, но это вряд ли. Через долину афганцы днем не пойдут. По долине от ущелья до ущелья им шагать километров пять-шесть, не меньше — днем слишком опасно. Обычно они в таких случаях идут перед рассветом, хотя, конечно, иногда, зная, что мы знаем, решаются идти на прорыв и днем, но — редко. Так что у нас все шансы увидеть Бодрюка под балдой — он героином балуется, но тоже в меру.
«Разбогатеет? А, он имеет в виду — получить еще одну награду. Медаль или даже орден. Дроздовский марш они поют, а о наших советских орденах мечтают.
А они что, все наркоманы, что ли?
Борисов, удобно повесив АК на шею и прикрепив РД на спине, спросил небрежно сержанта:
— Хоть кто-нибудь у нас тут не употребляет эту пакость?
— Отец Анатолий. Не курит, не пьет. Но зато баб любит больше всех. Все на них тратит. Пришлось часть его доходов на руки ему не давать. Он раз в Кабуле мы как-то три недели под городом по горам лазили и многих ребят потеряли — одного педика сильно побил только за то, что не мог понять, как можно баб не любить. Счел, в общем, равнодушие к женщинам страшным преступлением.