Шрифт:
Тревис промолчал.
— Я беспокоюсь о тебе, — добавила Стефани. — Почти перестала спать с тех пор, как ты все рассказал.
— Прости.
— Не извиняйся. Это мне следовало бы извиниться. Я должна была перебраться сюда, как только это случилось. Должна была чаще навещать Габи. Быть рядом каждый раз, когда ты хотел с кем-нибудь поговорить.
— Все в порядке. Я рад, что тебе не пришлось бросать работу. Ты старалась изо всех сил, чтобы попасть в Чепл-Хилл, и Габи это знает. Кроме того, ты и так провела здесь больше времени, чем могла бы.
— Мне очень жаль тебя.
Тревис обнял ее:
— Знаю.
Они сидели молча. Щелкнул обогреватель, Стефани вздохнула.
— Я останусь с тобой вне зависимости от того, что ты решил. Потому что я знаю, как сильно ты любишь Габи.
Тревис отвернулся к окну. Сквозь стекло он видел мерцающие в темноте огни дома напротив.
— Я не смог, — наконец сказал он. — Думал, что смогу, даже заучил те слова, которые собирался сказать врачам — по поводу того, что Габи следует отключить от аппарата. Да, она этого хотела, но… в конце концов я просто не смог. Даже если мне придется до конца жизни навещать Габи в клинике, это все-таки лучший вариант. Я слишком люблю жену, чтобы позволить ей уйти.
Стефани слабо улыбнулась:
— Знаю. Это было написано на твоем лице, когда ты вошел.
— Считаешь, что я поступил правильно?
— Да, — ответила она без колебаний.
— Правильно для себя или для Габи?
— Для вас обоих.
Тревис встрепенулся:
— Ты веришь, что она очнется?
Стефани пристально взглянула на брата:
— Да. И всегда верила. Вы… Есть что-то сверхъестественное в том, как вы живете. Буквально во всем. В том, как смотрите друг на друга. В том, как Габи блаженствует, когда ты касаешься ладонью ее спины. В том, как она угадывает твои мысли. Мне это всегда казалось поразительным. Вот почему, кстати, я тяну со свадьбой. Хочу чего-то похожего на вашу любовь и сомневаюсь, что уже ее нашла. Даже не знаю, чего именно хочу. Такая любовь, как ваша… говорят, с ней возможно все. Ты любишь Габи, она любит тебя, и я просто не представляю вас друг без друга. Вы предназначены для того, чтобы быть вместе.
Тревис молчал.
— И что теперь? — спросила Стефани. — Может, сожжем завещание?
Невзирая на напряжение, брат рассмеялся:
— Может быть. Потом.
— А адвокат? Он ведь не подаст на тебя в суд?
— От него уже несколько лет нет никаких вестей.
— Видишь? Еще один признак того, что ты поступил правильно.
— Да уж наверное.
— Так что насчет клиники?
— Габи перевезут на следующей неделе. Мне нужно будет все подготовить.
— Нужна помощь?
Тревис потер виски, ощущая невероятную усталость.
— Да, — кивнул он. — Не откажусь.
— Эй… — Стефани легонько встряхнула брата. — Ты принял верное решение и ни в чем не виноват. Ты сделал то, что должен был. Габи хочет жить. Ей нужен шанс, чтобы вернуться к тебе и к дочкам.
— Знаю. Но…
Он не смог договорить. Прошлое осталось в прошлом, будущее еще не наступило, и Тревис знал, что должен сосредоточиться на настоящем… но повседневное существование внезапно показалось ему бесконечным и невыносимым.
— Мне страшно, — наконец признал он.
— Знаю, — сказала сестра, обнимая его. — Мне тоже.
Эпилог
Июнь 2007 года
Зимние пейзажи сменились яркими красками весны; сидя на веранде, Тревис слушал пение птиц. Они распевали и чирикали десятками или даже сотнями, с деревьев то и дело взмывали в воздух стайки скворцов и летели в удивительно стройном порядке.
Была суббота, Кристина и Элайза качались на качелях, которые отец повесил неделю назад. Ему хотелось, чтобы амплитуда была побольше в отличие от обыкновенных качелей, поэтому Тревис срезал несколько нижних ветвей, а потом прикрепил веревку как можно выше. Утром он провел целый час, качая дочерей и слушая, как те визжат от восторга; когда он закончил, рубашка на спине взмокла. А девочки требовали продолжения.
— Дайте папе немножко отдохнуть, — тяжело дыша, попросил Тревис. — Я устал. Покачайте пока друг друга.
Разочарование, ясно отразившееся на их личиках, длилось недолго: вскоре девочки снова принялись радостно хохотать. Тревис наблюдал за игрой и улыбался. Ему нравился их мелодичный смех, на сердце становилось тепло, когда он видел, как хорошо они играют вместе. Тревис надеялся, что дочери навсегда останутся подругами. Если судить по нему и Стефани, с годами девочки должны сблизиться еще сильнее. По крайней мере он на это надеялся. Тревис уже понял, что надежда — порой единственное, что остается у человека. За последние четыре месяца он научился надеяться.
После принятия главного решения его жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Или по крайней мере обрела подобие нормальной. Вместе со Стефани Тревис объехал полдесятка клиник. Он отчего-то был уверен, что все это тускло освещенные, зловонные места, где по коридорам посреди ночи бродят растрепанные стонущие пациенты, охраняемые санитарами-маньяками. Слава Богу, он ошибался. По крайней мере там, где они побывали с сестрой, все было иначе.
Большинство клиник оказались светлыми и полными воздуха, ими заправляли пожилые дамы и женщины в деловых костюмах, которые прилагали огромные усилия к тому, чтобы заведение отличалось стерильной чистотой, а персонал проявлял заботу, уважение и высокий профессионализм. Если Тревис, осматривая клинику, раздумывал о том, понравится ли здесь Габи и не окажется ли она самой молодой пациенткой, Стефани задавала разумные вопросы. Она требовала послужные списки медсестер, выясняла, быстро ли рассматриваются жалобы, а бродя по коридорам, всячески давала понять, что в курсе всех постановлений и законов. Она предлагала гипотетические ситуации (из разряда вероятных) и спрашивала, какие действия в таком случае предпримут персонал и дирекция. Допытывалась, сколько раз в день Габи будут переворачивать, чтобы избежать пролежней. Иногда Тревису казалось, что его сестра — прокурор, пытающийся уличить преступника. Хотя Стефани и довела нескольких директоров до белого каления, брат был благодарен ей за бдительность. В своем нынешнем состоянии он с трудом сознавал происходящее, но каким-то образом догадывался, что Стефани ведет себя правильно.