–  И что это тебе взбрело в голову!
– воскликнула она, когда он, покорный и жалкий, поддерживаемый ею, ковылял к выходу.- Танцевать ему, видите ли, захотелось! Хорошенькое дело! Взрезвился, старый дед! Пора бы о душе подумать.

Время близилось к полуночи. И хотя музыканты трудились в поте лица, а гости плясали и пели, было очевидно, что праздник подходит к концу.

Компания мужчин снова объединилась в сбруйной. Даже Магнус Деррик соизволил заглянуть сюда и произнести тост. Пресли и Ванами, по-прежнему не принимая участия в общем веселье, наблюдали - Ванами все с большим неодобрением. Дэбни, отойдя в сторонку, никем не замечаемый и, забытый, продолжал потягивать крюшон, все такой же серьезный, сосредоточенный. Гарнетт, Кист, Геттингс и Четтерн сидели, расстегнув жилеты, развалившись на стульях, широко расставив ноги, и хохотали, сами не зная над чем. Еще какие-то люди, которых Энникстер никогда не видел, забрели в сбруйную - фермеры из таких отдаленных мест, как Гошен и Пиксли, владельцы огромных поместий, размером в целое княжество, где они выращивали пшеницу, молодые и старые, десяток, а то и все два,- люди, которые были незнакомы между собой, но которые сочли нужным пожать руку Магнусу Деррику, «виднейшей персоне» во всей округе. Старик Бродерсон, о котором все думали, что он уехал домой, снова появился, уже заметно протрезвевший, и занял прежнее место, однако пить наотрез отказался.

В конце концов гости разбились на два лагеря - любители танцев, которые шумно и весело выделывали на последних фигур виргинской кадрили, и удалая мужская компания в сбруйной, допивавшая остатки «удобрения». И тех и других прибавилось: даже люди постарше отважились присоединиться к танцующим, тогда как нетанцующие мужчины почти все нашли дорогу в сбруйную. Казалось, эти группы состязались - к го произведет больше шума. На танцевальной площадке шло бурное веселье, гремели аплодисменты, раздавались взрывы смеха и радостные возгласы. В сбруйной дым стоял коромыслом: от крика, пения и топота подрагивали керосиновые лампы, а пламя свечи в японских фонариках то совсем падало, то ярко разгоралось.

В промежутках, когда шум немного стихал, ста нови лиев слышны звуки музыки - плакали скрипки, сердито ворчал корнет-а-пистон, неумолчно и резко отбивал такт барабан.

А временами все эти разрозненные звуки сливались в один, трудноуловимый и оглушительный, который, зародившись в огромном гулком амбаре, возносился затем высоко в ночь и рассыпался многократным эхом над необозримыми невспаханными нолями окрестных ранчо, раскинувшимися под затянутым облаками небом, тихим, загадочным, невозмутимым.

Обхватив крюшонницу обеими руками, Энникстер сливал остатки крюшона в чашу Карахера, как вдруг почувствовал, что кто-то дергает его за рукав. Он поставил крюшонницу.

–  Ты откуда взялся?
– спросил он.

Перед ним стоял посыльный из Боннвиля - молодой парнишка в форменной куртке, служащий телефонной компании, развозивший срочную почту; он только что прикатил из города на велосипеде и еще не совсем отдышался.

–  Вам пакет, сэр. Распишитесь, пожалуйста.

Он поднес книгу Энникстеру, и тот в некотором недоумении расписался.

Посыльный уехал, оставив в руках Энникстера толстый желтый конверт. Адрес был напечатан на машинке; в углу стояло слово «срочно», написанное синим карандашом.

Энникстер вскрыл конверт. Внутри, в свою очередь, оказалось с десяток запечатанных конвертов, адресованных Магнусу Деррику, Остерману, Бродерсону, Гарнетту, Кисту, Геттингсу, Четтерну, Дэбни и самому Энникстеру.

Все еще недоумевая, Энникстер раздал конверты, бормоча себе под нос:

–  Это еще что такое?

Все насторожились. Наступила относительная тишина. Гости провожали конверты, которые раздавал Энникстер, любопытными взглядами. Кое-кто вообразил, что Энникстер приготовил какой-то сюрприз.

Магнус Деррик, сидевший рядом с Энникстером, первым получил свой конверт. Извинившись, он вскрыл егo.

–  Читайте, читайте, Губернатор!
– раздалось с полдюжины голосов.- Никаких секретов, тут сегодня все свои.

Магнус быстро пробежал глазами письмо, потом встал и прочел вслух:

–  «Магнусу Деррику.

Бонивиль, штат Калифорния.

Милостивый государь!

(Согласно переоценке, состоявшейся 1 октября с. г., цена на землю, принадлежащую железной дороге и и ходящую в состав вашего ранчо Лос-Муэртос, уста-новлена теперь в размере 27 долларов за акр. Право приобрести землю по указанной цене предоставляется иобому желающему.

С совершенным почтением,

Сайрус Блэйкли Рагглс, Начальник Земельного отдела ТиЮЗжд С. Берман,

представитель ТиЮЗжд».

В наступившей мертвой тишине раздался свирепый голос Остермана:

–  Ну и ну! Ничего подобного в жизни не слышал.

Но долгое время это оставалось единственным откликом.

Молчание становилось давящим; его нарушал лишь треск разрываемых конвертов, но мере того, как Энникстер, Остерман, старый Бродерсон, Гарнетт, Кист, Геттингс, Четтерн и Дэбни вскрывали и прочитывали свои письма. Все они были того же содержания, что и письмо Магнусу Деррику. Менялись лишь цифры и имена адресатов. В некоторых случаях цена за акр устанавливалась в двадцать два доллара. В случае Энникстера ее повысили до тридцати.

–  А ведь компания обещалась продать землю мне… всем нам,- чуть не задохнулся старик Бродерсон,- по два пятьдесят за акр!

Не одним только фермерам в окрестностях Боннвиля этот маневр железной дороги грозил банкротством. Система перемежающихся участков распространялась на всю долину Сан-Хоакин. Нанося удар боннвильским фермерам, железная дорога создавала устрашающий прецедент на будущее. Из присутствующих в сбруйной фермеров это касалось почти всех; перед угрозой разорения оказались почти все. Переоценка затрагивала чуть ли не миллион акров.